Сосед из преисподней

Дата: 19 июля, воскресенье, 07:30

Солнце только начинало подниматься над Сеулом, разливая по небу бледно-розовые полосы, похожие на свежие шрамы. Город просыпался медленно, нехотя, как после долгой болезни. Где‑то вдалеке уже гудели первые машины, где‑то открывались ларьки с горячим кофе и жареными пирожками, но в этой части города тишина ещё держалась, как вода в чаше, которую вот-вот опрокинут.

Бан Чан стоял в пустом спортзале «Iron Heart» и смотрел на себя в зеркало. Его мышцы блестели от пота, футболка прилипла к спине, но он не чувствовал усталости. Он уже провёл две индивидуальные тренировки - ранние пташки, которые любили заниматься до работы, - и сейчас делал заминку, прокручивая в голове события последних дней.

Что‑то было не так. Он не мог понять что, но чувствовал это каждой клеткой. Минхо стал слишком тихим, Хёнджин - слишком весёлым (на грани истерики), Джисон - слишком дерзким и одновременно потерянным. Бан Чан видел это, потому что привык быть старшим, привык замечать всё, что происходило с его друзьями. Он знал, что каждый из них носит в себе боль, которую не показывает. И от этого ему становилось тяжело на душе.

Он подошёл к штанге, взялся за перекладину и сделал несколько глубоких вдохов. Его руки были сильными, жилистыми - он знал, что может поднять почти любой вес. Но он не мог поднять ту тяжесть, которая лежала на плечах его друзей. Он не мог вытащить их из той трясины, в которую они проваливались.

- Чан, - раздался голос из раздевалки. Это был его старый клиент, дядя Ким, который пришёл на сеанс массажа. - У тебя всё нормально? Ты какой‑то задумчивый.

- Всё нормально, - ответил Бан Чан, натягивая улыбку. - Идите, я сейчас приду.

Он вытер лицо полотенцем и пошёл в кабинет, но на секунду остановился у окна и посмотрел на улицу. Там, в этом сером утре, жили его друзья. И он молился, чтобы у них всё было хорошо. Хотя в глубине души знал - это только начало.

---

В автомастерской «Железный конь» уже вовсю кипела работа. Чанбин лежал на каталке под старой японской машиной и крутил гаечным ключом какую‑то деталь, которая отказывалась поддаваться. Масло капало на пол, пахло бензином и горячим металлом. Он любил этот запах. Он был честным, настоящим - без притворства и лжи.

Он вылез из-под машины, вытер руки о ветошь и закурил прямо в гараже, что было строго запрещено, но ему было плевать. Он смотрел на дым, который поднимался к потолку, и думал о своей жизни.

Чанбину было двадцать пять. Он владел этой мастерской уже три года - выкупил её у старого механика, который уезжал к дочери в Пуса́н. Сначала было тяжело, клиентов было мало, но он вкалывал как проклятый и постепенно вывел дело на хороший уровень. Теперь у него были постоянные заказчики, и он мог позволить себе не экономить на запчастях.

Но внутри него всё ещё жила та старая боль, которую он никогда не показывал. Когда ему было девятнадцать, его младший брат, Хёнсу, погиб в аварии. Пьяный водитель вылетел на встречную полосу и врезался в мотоцикл, на котором парень ехал домой с тренировки. Чанбин тогда был в армии и узнал об этом только через неделю, когда ему разрешили взять телефон. Он не плакал на людях. Он взял отпуск, приехал в Сеул, стоял у гроба и смотрел на бледное лицо брата, которое было почти таким же, как его собственное. Он не сказал ни слова на поминках. Просто стоял в углу и сжимал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до крови.

С тех пор он стал ещё более грубым, ещё более циничным. Он не верил в судьбу, не верил в чудеса. Он знал, что мир - это говно, и если ты хочешь выжить, ты должен быть сильным. Он не позволял себе привязываться к людям слишком сильно, потому что знал, что их можно потерять в любую секунду. Но всё равно привязался к этим идиотам - к Бан Чану, к Хёнджину, к Минхо, к Джисону. Привязался и теперь боялся, что однажды потеряет их всех.

- Эй, Чанбин! - крикнул из-за двери его помощник, молодой парень по имени Сунхо. - Тут клиент пришёл, говорит, у него стучит двигатель.

- Иду, - ответил Чанбин, затушивая сигарету о бетонный пол.

Он встал, поправил перепачканную футболку и пошёл на улицу, пряча свою боль за привычной маской грубости. Никто не должен был знать, что внутри него всё ещё плачет девятнадцатилетний парень, который не смог спасти брата.

---

Джисон проснулся от яркого света, который бил прямо в глаза через незашторенное окно. Он поморщился, попытался повернуться на бок и вдруг почувствовал, что его рука лежит на чём‑то тёплом и гладком. Он приоткрыл глаза и увидел женскую спину, обнажённую, с длинными тёмными волосами, разбросанными по подушке.

Он замер. Воспоминания вчерашней ночи ударили по нему, как удар по голове. Клуб, Минхо, его холодные глаза, отказ, алкоголь, и эта девушка - он даже не помнил, как её зовут. Она была пьяна так же, как и он, и они поднялись в номер, и он сделал то, что теперь вызывало у него тошноту.

Он осторожно убрал руку, сел на кровати и посмотрел на неё. Она была красивой - молодой, с гладкой кожей и яркими губами. Он видел её впервые, и это было самое страшное. Он не знал её имени, не знал, сколько ей лет, не знал, есть ли у неё парень. Он просто использовал её, как кусок мяса, чтобы затушить свою боль. И это знание жгло его изнутри.

Девушка пошевелилась, открыла глаза и посмотрела на него. В её взгляде не было ни тепла, ни злости - только усталость и лёгкое смущение.

- Привет, - сказала она хрипло. - Ты уже уходишь?

- Я... - Джисон замялся. Он не знал, что сказать. - Да, наверное. Мне нужно на работу.

Она села на кровати, прикрывая грудь простынёй, и посмотрела на него с лёгкой усмешкой.

- Ты даже не помнишь, как меня зовут, да?

Джисон покраснел. Ему было стыдно, но он не мог соврать.

- Извини, - сказал он. - Я был пьян. Я даже не... - он запнулся. - Прости.

- Не извиняйся, - ответила она, и в её голосе не было обиды. - Это был просто секс. Я тоже была пьяна. Забудь.

Она встала, не стесняясь своей наготы, и пошла в ванную. Джисон смотрел, как она двигается, и чувствовал, как внутри него поднимается тошнота. Он не хотел её. Он никогда не хотел её. Он хотел Минхо. И это было самое отвратительное - он занимался любовью с чужой женщиной, а в голове держал чужое лицо.

Он оделся, оставил на тумбочке все деньги, которые у него были (совесть не позволила уйти просто так), и вышел из номера. В коридоре было тихо и пусто, и он шёл по мягкому ковру, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в его голове глухим стуком.

На улице было уже совсем светло. Он сел на скамейку в парке, до которого дошёл пешком, и закрыл глаза. Ветер дул в лицо, пахло листвой и пылью. Он думал о том, что произошло прошлой ночью, и чувствовал, как внутри него разрастается пустота, которая заполняла всё его существо.

«Я предал себя, - подумал он. - Я использовал другого человека, чтобы забыться. И я не чувствую ничего, кроме стыда».

Он достал телефон, посмотрел на экран. Было семь утра. Сообщений от Минхо не было. И не будет. Он знал это. Но всё равно надеялся. И эта надежда была самой жестокой пыткой.

Он встал и пошёл в сторону дома. Ему нужно было принять душ, переодеться и притвориться, что всё нормально. Он сделает вид, что ничего не случилось. Он будет улыбаться, шутить, пить кофе с Феликсом. А потом, ночью, он снова будет плакать в подушку, проклиная свой выбор.

За окнами города просыпалась жизнь. Где‑то Бан Чан проводил массаж и думал о своих друзьях. Где‑то Чанбин ругался с клиентом и прятал свою боль за грубостью. Где‑то Хёнджин улыбался цветам и не знал, что осталось всего сорок семь дней. А Минхо стоял на балконе своей новой квартиры и смотрел в небо, зная, что время неумолимо.

И только Джисон, который только что сделал самый грязный поступок в своей жизни, шёл по пустой улице и чувствовал, как внутри него умирает последняя надежда.

«Я не хочу быть один, - подумал он. - Но я буду один. Всегда».

Он зашёл в круглосуточный магазин, купил самую дешёвую бутылку воды и выпил её залпом, чувствуя, как холодная жидкость стекает по горлу. Он смотрел на своё отражение в витрине - растрёпанный, бледный, с красными глазами. Ему хотелось разбить это стекло. Он хотел уничтожить того, кто был внутри. Но он просто развернулся и пошёл дальше.

Завтра будет новый день. И он снова будет притворяться. Потому что это единственное, что он умел делать.