Сосед из преисподней

Дата: 18 июля, суббота, 14:00

Минхо стоял посреди новой квартиры и смотрел, как грузчики тащат его старый диван, единственное, что он решил забрать из Хонгдэ. Квартира была на два этажа ниже, чем у Хёнджина, в том же самом доме в Синчхоне. Та же планировка, те же окна, выходящие во двор, но теперь он мог слышать шаги Хёнджина над головой - тот ходил по деревянному полу, передвигал стулья, иногда напевал себе под нос. Минхо закрыл глаза и прислушался. Топ-топ-топ - Хёнджин прошёл из кухни в комнату. Потом лёгкий скрип - он сел на диван. Минхо знал, что сегодня Хёнджин выходной, и он, наверное, сейчас рисует или смотрит дораму. Он чувствовал его присутствие кожей, каждой клеткой, каждой молекулой воздуха.

Он переехал сюда вчера. Всё произошло быстро - он увидел объявление о сдаче квартиры в том же подъезде и снял её, не раздумывая. Ему нужно было быть ближе. С каждым днём оставалось всё меньше времени. Сорок восемь дней. Он хотел слышать его дыхание сквозь стены, хотел знать, что он жив, что он дышит, что его сердце ещё бьётся. Это была одержимость, но он не мог с ней бороться.

Он прошёл в пустую комнату, сел на подоконник и закурил. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом свежих обоев и чужого ремонта. Он смотрел на двор, на деревья, на детей, которые играли в футбол, и вдруг его мысли перенеслись в другое время, в другую жизнь.

Флешбэк. 1923 год, Токио.

Тогда он тоже был Жнецом. Он стоял на улице, где горели дома после землетрясения, и смотрел, как люди бегут, кричат, умирают. В толпе он увидел её - ту же душу, которая теперь жила в Хёнджине. Тогда она была девушкой по имени Харуки, с тёмными волосами и испуганными глазами. Она бежала, споткнулась, упала, и над ней нависла горящая балка. Минхо шагнул вперёд, схватил её за руку и вытащил из-под обломков. Она смотрела на него с благодарностью, не зная, что он - тот самый, кто заберёт её через три дня. Она умерла от ожогов в госпитале, держа его за руку. Он помнил её последние слова: «Ты - ангел?». Он не ответил. Он просто смотрел, как свет гаснет в её глазах, и чувствовал, как внутри него умирает что-то живое.

Он тряхнул головой, возвращаясь в реальность. Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы. Он затушил её о подоконник и выдохнул. Эти воспоминания преследовали его каждую ночь. Каждая смерть Хёнджина, каждая жизнь, которую он забирал, - всё это было записано в его сознании, как бесконечная плёнка, которую невозможно стереть.

В дверь позвонили. Он открыл - на пороге стоял Джисон. Растрёпанный, в огромных очках, с бутылкой пива в руке. Он выглядел так, будто не спал несколько дней.

- Привет, сосед, - сказал он, входя без приглашения. - Я узнал, что ты переехал. Думал, ты скажешь мне. Или я для тебя уже никто?

- Ты всегда кто‑то, - ответил Минхо, закрывая дверь. - Просто я ещё не успел обставить квартиру.

- Да, вижу, - Джисон оглядел пустые стены и хмыкнул. - Уютно, как в морге. Хотя тебе, наверное, нравится.

Минхо усмехнулся, но ничего не сказал. Он знал, что Джисон пришёл не просто так. Он всегда чувствовал, когда тот нервничал или был на грани.

- Слушай, - сказал Джисон, ставя бутылку на пол и садясь на единственный стул. - Сегодня вечером я иду в клуб. Там, где мы были с Феликсом. Пойдём со мной. Просто потанцуем, выпьем. Я угощаю.

- Я не хочу в клуб, - ответил Минхо.

- А я не хочу быть один, - вдруг сказал Джисон, и в его голосе послышалась такая боль, что Минхо обернулся. - Мне нужно, чтобы ты был рядом. Просто будь рядом, Минхо. Пожалуйста.

Минхо смотрел на него и видел, как в глазах Джисона плещется отчаяние. Он знал, почему тот так смотрит. Он знал, что Джисон любит его, и эта любовь убивала его изнутри. Минхо хотел сказать «нет», но в груди что‑то дрогнуло.

- Ладно, - сказал он. - Но я не обещаю, что мне будет весело.

- Мне не нужно, чтобы тебе было весело, - улыбнулся Джисон. - Мне нужно, чтобы ты был.

---

Клуб гудел басами и неоновым светом. Минхо стоял у барной стойки с бокалом виски и смотрел, как Джисон танцует в толпе. Тот двигался под музыку, его тело извивалось, как у змеи, он улыбался, но в глазах не было радости. Он пытался забыться. Минхо знал это чувство. Он сам пытался забыться алкоголем и табаком, но ничего не помогало. Боль всегда возвращалась.

Через час Джисон подошёл к нему, запыхавшийся, мокрый от пота. Он взял Минхо за руку и потянул в сторону, к диванчику в углу.

- Идём, я хочу тебе кое‑что сказать, - крикнул он, перекрывая музыку.

Они сели на мягкий диван в полумраке, и Джисон вдруг наклонился к нему, сократив расстояние до нескольких сантиметров. Его дыхание было горячим, пахло алкоголем и мятой. Он смотрел на Минхо с такой жадностью, с такой тоской, что у Минхо перехватило дыхание.

- Минхо, - прошептал Джисон, его глаза блестели. - Я не могу больше молчать. Я люблю тебя. Я люблю тебя уже год, а ты даже не замечаешь. Я пытался быть твоим другом, я пытался отвлечься, я пытался найти кого‑то ещё, но я не могу. Ты нужен мне. Позволь мне хотя бы один раз...

Он придвинулся ещё ближе и попытался поцеловать Минхо в губы, но тот резко отстранился. Его лицо стало жёстким, почти безжалостным.

- Джисон, - сказал он, и голос его прозвучал холодно. - Ты мой друг. Ты всегда был другом. И ничего большего между нами не будет. Ты это знаешь.

Джисон замер. В его глазах мелькнула такая боль, что Минхо на мгновение стало жаль его. Но он не мог позволить себе слабость. Он не мог дать Джисону ложную надежду.

- Почему? - спросил Джисон, и его голос дрогнул. - Потому что ты любишь Хёнджина? Но он никогда не будет твоим. Он любит всех, но не так, как ты. Ты просто мучаешь себя.

- Это не твоё дело, - отрезал Минхо. - Иди домой, Джисон. Протрезвей.

Он встал и ушёл, оставляя Джисона одного в этом грохочущем, ослепительном аду. Джисон сидел и смотрел, как он исчезает в толпе, и чувствовал, как внутри него всё обрушивается. Он поднял бутылку, допил её до дна и, шатаясь, вышел из клуба.

На улице было душно. Он стоял на тротуаре, не зная, куда идти. Ему не хотелось домой, не хотелось к друзьям, не хотелось вообще ничего. Он хотел забыться. Он хотел, чтобы эта боль ушла. И он пошёл в гостиницу - самую дешёвую, какая попалась на пути.

В баре гостиницы он встретил девушку. Она была пьяна так же, как и он, с яркими глазами и коротким платьем. Они посмотрели друг на друга, и он понял, что ему нужен кто‑то, кто хотя бы на мгновение заставит его почувствовать себя живым.

Они поднялись в номер. Всё произошло быстро, грубо, почти механически. Он целовал её, трогал её тело, но в голове у него был только Минхо. Его холодный взгляд. Его слова: «Ты мой друг». Он закрыл глаза и представил, что это Минхо лежит рядом, что это его руки, его губы. Он вошёл в неё, двигаясь быстро и резко, и она стонала, но он не слышал её. Он слышал только своё сердце, которое разбивалось на куски.

Когда всё закончилось, он лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как по щеке скатывается слеза. Девушка спала рядом, и он даже не знал её имени. Он встал, оделся, положил на тумбочку все деньги, которые у него были, и вышел из номера. На улице уже светало. Он сел на скамейку в парке и заплакал. Громко, как ребёнок, не скрываясь. Он плакал о том, что никогда не будет любим. О том, что он не нужен тому, кого любит. О том, что он использовал чужое тело, чтобы забыться, но забыться не получилось.

А Минхо в это время стоял на балконе своей новой квартиры и курил. Он смотрел вверх, на окна Хёнджина, в которых горел тёплый свет. Хёнджин не спал. Он сидел у окна и читал книгу, и Минхо видел его силуэт, его светлые волосы, его наклонённую голову. Он знал, что через сорок семь дней этого силуэта не станет. И он знал, что Джисон сейчас где‑то там, в этом городе, страдает из‑за него. Но он не мог ничего изменить. Он мог только любить одного человека - того, кто скоро умрёт. И эта любовь была его проклятием.

За окном занимался рассвет - серый, мутный, предвестник нового дня. Минхо затушил сигарету и прошептал в пустоту:

«Через сорок семь дней я потеряю его. А сегодня я потерял друга. И это только начало конца».

Он закрыл глаза, и в его голове снова всплыли лица умирающих, которых он провожал. Харуки, Юна, все те, в ком жила душа Хёнджина. Он знал, что это никогда не закончится. Но он всё равно продолжал любить. Потому что это было единственное, что он умел делать.