Сосед из преисподней

В то время как Минхо отмокал под душем после потопа, а Хёнджин засыпал под дораму, в другом конце Сеула разворачивалась своя, не менее странная ночь.

Караоке-бар «Голос» находился в подвальном помещении на одной из шумных улочек Хонгдэ. Внутри пахло дешёвым алкоголем, жжёным сахаром и чужим потом. Стены были обиты чёрным поролоном, в углу тускло мигала неоновая вывеска, а на экране телевизора сновали клипы начала двухтысячных. Джисон и Феликс сидели в тесной кабинке, заваленной пластиковыми меню и пустыми бутылками.

Джисон уже допил свой второй коктейль и чувствовал, как алкоголь приятно разливается по телу, размягчая ту тугую пружину, которая сжималась в груди каждый раз, когда он думал о Минхо.

- Давай, давай, - подначивал его Феликс, тыкая пальцем в микрофон. - Ты обещал спеть. Я уже устал слушать свои голосовые связки.

- Ладно, - выдохнул Джисон, беря микрофон. - Но если я буду петь хреново, ты не смеёшься.

- Я всегда смеюсь, - ухмыльнулся Феликс. - Но это не значит, что я смеюсь над тобой. Просто я смешливый.

Джисон закатал глаза, но улыбнулся. Он пролистал каталог песен, остановился на знакомом названии и нажал кнопку. На экране загорелись первые строки, и заиграла знакомая, немного грустная мелодия.

«Я не могу дышать, мне не видно неба...» - запел Джисон, и его голос, немного хрипловатый от алкоголя, разнёсся по кабинке. Он закрыл глаза, чувствуя, как музыка проникает внутрь, как слова ложатся на то, что он носил в себе последние недели. «Я не могу понять, был ты или не был...» - его голос дрогнул, и он представил Минхо. Его холодные глаза, его редкую улыбку, то, как он обнимал Хёнджина. Как он никогда не обнимет Джисона.

Феликс сидел напротив, сложив руки на столе, и молча слушал. Он не улыбался. Он смотрел на Джисона и видел ту же боль, которую сам прятал за маской весёлого повара.

«Отпускаю... и в небо улетает жёлтыми листьями наше прошлое лето...» - Джисон вытянул последнюю ноту, и в его голосе послышалась такая тоска, что даже стены, казалось, дрогнули. Он открыл глаза, посмотрел на экран, где кружились анимированные жёлтые листья, и почувствовал, как к горлу подступает ком.

Он допел песню до конца, и когда последний аккорд затих, в кабинке повисла тишина. Джисон опустил микрофон, провёл рукой по лицу и выдохнул.

- Ну как? - спросил он, стараясь, чтобы голос звучал легко.

Феликс не ответил. Он поднялся, пересел к Джисону, и вдруг обнял его - крепко, по-братски, прижимая к себе.

- Ты хороший, - сказал Феликс тихо. - Ты очень хороший, слышишь? И если кто‑то этого не видит, это его проблема.

Джисон замер, потом расслабился и уткнулся носом в плечо Феликса. От него пахло дорогим парфюмом и жареным мясом - тем самым запахом, который всегда ассоциировался у Джисона с уютом и безопасностью.

- Спасибо, - прошептал он.

- Не за что, - ответил Феликс, отпуская его. - А теперь давай закажем ещё выпивки. И расскажу тебе, как я вчера чуть не поджёг свою кухню, пытаясь сделать карамель.

Они заказали ещё по бокалу, и Феликс начал рассказывать. Его истории были смешными, абсурдными, с лёгким налётом чёрного юмора, от которого Джисон сначала морщился, а потом начинал хохотать так, что слёзы текли по щекам.

- ...и тогда я говорю отцу: «Пап, я хочу открыть кафе». А он смотрит на меня так, будто я сказал, что хочу стать стриптизёром. - Феликс усмехнулся, отпивая виски. - И знаешь, что он ответил? «Сынок, ты дурак. Ты будешь стоять у плиты, как какая‑то прислуга, а твои друзья будут сидеть и жрать твои стейки за твой же счёт». И я сижу и думаю: блядь, а что в этом плохого? Я люблю готовить. Я люблю, когда люди едят мою еду и улыбаются. Что в этом такого?

- Ничего, - сказал Джисон, качая головой. - Твой отец просто не понимает.

- Он не понимает, - согласился Феликс. - Но я всё равно открою это кафе. И ты будешь приходить и есть мои рёбрышки бесплатно. Потому что ты мой друг. А друзьям я даю скидку сто процентов.

Джисон засмеялся и поднял свой бокал.

- За твоё кафе. И за то, чтобы твой отец наконец понял, что ты гений.

- За гениев, - усмехнулся Феликс, чокаясь.

Они сидели ещё час. Феликс рассказывал о своих родителях, о том, как его пытались женить на дочери какого‑то инвестора, и как он сбежал со свадьбы через чёрный ход. Джисон слушал, и ему казалось, что он видит Феликса впервые - не как весёлого повара и богатого сына, а как человека, который тоже носит маску. Который тоже боится, что его не примут настоящим.

- Знаешь, - сказал Джисон, когда они уже собирались уходить. - Ты не такой, каким кажешься.

- А какой я кажусь? - спросил Феликс, надевая куртку.

- Ты кажешься идеальным. А на самом деле ты просто человек, который хочет, чтобы его любили за то, кто он есть.

Феликс остановился на секунду, потом улыбнулся - не своей дежурной, а настоящей, тёплой улыбкой.

- Ты тоже, Джисон. Ты тоже.

Они вышли из караоке в ночной Сеул. Было уже далеко за полночь, воздух стал чуть прохладнее, но всё ещё оставался душным и влажным. Где‑то вдалеке гудели машины, светились огни круглосуточных магазинов, и жизнь продолжалась, не обращая внимания на двух пьяных парней, которые стояли на тротуаре и пытались вызвать такси.

Феликс достал телефон, нажал на приложение и через минуту сказал:

- Машина через пять минут. Поехали ко мне. Я сделаю нам чай, и ты расскажешь мне, что на самом деле случилось между тобой и Минхо.

Джисон вздрогнул.

- Откуда ты...

- Я вижу, - перебил его Феликс. - Я вижу, как ты смотришь на него. Как он смотрит на Хёнджина. И как ты делаешь вид, что ничего не происходит. Я не слепой.

Джисон опустил голову и ничего не ответил. Они сели в такси, и всю дорогу до квартиры Феликса он молчал, глядя в окно на проплывающие огни.

Квартира Феликса была огромной - с панорамными окнами, дорогой мебелью и кухней, которая выглядела как из журнала. Но внутри неё было пусто. Никаких фотографий на стенах, никаких личных вещей - только идеальный порядок, который кричал об одиночестве.

Феликс заварил чай, поставил две кружки на стол и сел напротив Джисона.

- Рассказывай, - сказал он.

И Джисон рассказал. Всё. Как он влюбился в Минхо с первого взгляда. Как он пытался быть рядом, как он надеялся, что однажды Минхо посмотрит на него так же, как смотрит на Хёнджина. Как он ненавидит себя за то, что не может перестать любить.

Феликс слушал, не перебивая, и когда Джисон закончил, он сказал:

- Знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты слишком жёсток к себе. Ты не можешь заставить кого‑то любить тебя. Но ты можешь позволить себе быть счастливым без него.

- Как? - спросил Джисон, и его голос дрогнул.

- Просто жить, - сказал Феликс. - Просто быть здесь. С нами. С теми, кто тебя любит. Даже если это не та любовь, которую ты хочешь.

Джисон посмотрел на него и вдруг понял, что Феликс прав. Он не один. У него есть друзья, которые готовы слушать его песни и обнимать его, когда ему больно. И, может быть, этого достаточно.

- Спасибо, - сказал он.

- Не за что, - ответил Феликс. - А теперь иди спать. Я постелю тебе на диване. Завтра будем думать, как сделать тебя счастливым.

Джисон лёг на мягкий диван, укрылся пледом и закрыл глаза. В голове всё ещё звучали строчки песни: «Отпускаю... и в небо улетает жёлтыми листьями наше прошлое лето». Но теперь они звучали не так больно. Он представил, как эти листья кружатся в воздухе, падают на землю, и на их месте вырастают новые. И он понял, что, может быть, он тоже сможет вырасти. Когда‑нибудь.

Феликс сидел в кресле напротив, пил чай и смотрел на спящего Джисона. Он улыбнулся и тихо сказал:

- Спи, дурачок. Завтра будет новый день.

За окном медленно занимался рассвет. Серый, мутный, но уже не такой душный. Где‑то в этом городе спал Минхо, считая дни до конца. Где‑то спал Хёнджин, прижимая к себе плюшевого зайца. А здесь, в этой пустой дорогой квартире, двое друзей учились жить дальше. И, может быть, это было самое важное.