Сосед из преисподней

В тот день Минхо проснулся с чувством, что ему нужно сделать что‑то нормальное. Что‑то, что делают все обычные люди. Не провожать души, не считать дни, не смотреть на окна Хёнджина с балкона. А просто — жить бытовой, скучной жизнью.

Он стоял перед открытым шкафом и смотрел на гору грязных футболок, которая росла там уже вторую неделю. Чёрные, серые, все одинаковые, все пропитанные табаком и летним потом. Он вытащил четыре штуки, сунул их в старую стиральную машину, которая стояла в углу ванной комнаты, и зачем‑то прочитал инструкцию на корпусе. Инструкция была на корейском, но написана таким мелким шрифтом, что он просто плюнул и насыпал порошка на глаз.

— Должно работать, — пробормотал он, закрывая дверцу и нажимая кнопку «Старт».

Машина загудела, зажужжала, и Минхо вышел на балкон курить, даже не подозревая, что через десять минут его квартира превратится в бассейн.

Он докуривал вторую сигарету, когда из ванной донёсся странный звук — бульканье, затем свист, а затем громкий хлопок, от которого задрожали стены. Минхо выронил сигарету, рванул в ванную и увидел, что шланг слива отлетел в сторону, и теперь грязная мыльная вода фонтанировала прямо на пол, заливая кафель, перетекала через порог и растекалась по коридору, образуя стремительное течение в сторону гостиной.

— Твою мать, — выдохнул Минхо, пытаясь нашарить кран. Он дёрнул рукоятку, но она оказалась залипшей, и вода продолжала хлестать. Он пнул машину ногой, заорал что‑то нечленораздельное и наконец перекрыл воду главным вентилем под раковиной. Фонтан стих, но лужа уже успела затопить полквартиры.

Он стоял по щиколотку в мыльной воде, в мокрых штанах, и смотрел на разорённую квартиру. Потоки белой пены медленно текли под диван, забирались под кровать, оставляя мокрые следы на стенах. Из коридора доносился звонкий звук капающей воды. Минхо закрыл лицо руками и тихо застонал.

— Вот дерьмо, — сказал он и вдруг услышал громкий стук в дверь. Стук был настойчивый, как удар молота.

— Открывайте! У нас потоп! — закричал женский голос.

Минхо открыл дверь — и увидел разъярённую соседку с третьего этажа, госпожу Пак. Это была полная женщина в халате, с бигудями на голове и с полотенцем в руках. Она смотрела на него так, будто он лично утопил её любимого кота.

— Вы что, топите весь дом? У меня на кухне вода с потолка капает, у меня там обои новые! — орала она, размахивая полотенцем. — Вы вообще соображаете, что делаете?

— Я… простите, — выдавил Минхо, чувствуя себя школьником, которого поймали на курении. — Я просто стирал, там шланг…

— Шланг? — взвизгнула госпожа Пак. — Шланг надо проверять! Вы, молодые люди, вообще ничего не умеете! Я сейчас вызову сантехника, и вы заплатите, поняли? За ремонт, за обои, за мои нервы!

Из-за её спины выглядывали другие соседи — старик с первого этажа, который всё время кашлял, и молодая пара с девятого, которые вечно ругались по ночам. Они смотрели на Минхо с укором и любопытством. Кто-то из них уже снимал всё на телефон.

Минхо хотел забиться обратно в квартиру и запереться, но он понимал, что должен решать проблему. Он снял мокрую футболку, бросил её на пол, и начал быстро собирать воду тряпками, которые нашёл под раковиной. Госпожа Пак продолжала орать, но он перестал её слушать. Он сосредоточился на том, чтобы выжать воду в ведро, перекрыть краны, и попытаться спасти хотя бы свои старые книги, которые лежали на полу.

Он работал как одержимый, не замечая, что его пальцы дрожат, а мокрые волосы падают на лицо. В какой‑то момент он услышал, как соседи начали смеяться. Старик с первого этажа сказал:

— Молодой человек, да вы хоть знаете, что стиральный порошок надо сначала разводить в воде, а не сыпать сухим в машинку? У вас там, видимо, вся пена пошла в шланг, вот он и не выдержал.

Минхо поднял голову, весь мокрый, с тёмными кругами под глазами, и посмотрел на старика. Тот улыбнулся беззлобно и протянул ему сухое полотенце.

— На, вытрись. У меня дочка тоже так делала, когда первый раз стирала. Ничего страшного, главное, что вода отключена. Вызывай сантехника, я знаю хорошего, дешёвого.

Минхо взял полотенце, вытер лицо и вдруг почувствовал, как с него слетает напряжение. Он посмотрел на разгром, на свою мокрую квартиру, на орущую госпожу Пак, на смеющихся соседей, и внутри него что‑то щёлкнуло. Он начал смеяться. Сначала тихо, потом громче, а потом просто зашёлся в хриплом, утробном смехе, который вырывался из самого нутра.

— Смешно ему, — фыркнула госпожа Пак, но тоже невольно улыбнулась. — Ладно, молодой человек, не переживайте так. Сами виноваты, но бывает. Позвоните мне, когда сантехник приедет, я скажу, что там с трубами.

Она ушла, увлекая за собой остальных зевак. Минхо остался стоять посреди мокрой квартиры с полотенцем в руках и всё ещё смеялся. Он смеялся впервые за последние сто лет, наверное. Он смеялся над тем, что Жнец Смерти, который провожал души четыреста лет, не смог постирать четыре футболки. Он смеялся над абсурдностью этого мира, где он, вечный и могущественный, оказался бессилен перед кучей пены.

Через час он вызвал сантехника, который за пятьдесят тысяч вон всё починил, и даже помог вытереть пол. Минхо заплатил, купил у соседки бутылку вина в качестве извинения и теперь сидел на балконе в сухой футболке, курил и смотрел на закат. В его руке был телефон, и он смотрел на фотографию Хёнджина, которую тот прислал сегодня утром — с плюшевым зайцем на подоконнике.

Он набрал номер. Хёнджин ответил после второго гудка.

— Минхо? Ты чего звонишь? Я как раз собирался ложиться.

— Привет, — сказал Минхо, и в его голосе всё ещё звучала усмешка. — Я сегодня залил квартиру.

— Что?! — Хёнджин засмеялся так звонко, что Минхо пришлось отодвинуть трубку. — Ты? Ты, который всегда всё контролируешь? У тебя потоп?

— Потоп, — подтвердил Минхо. — Я стирал четыре футболки и утопил весь пол. Соседи орали, сантехник смеялся. А я стоял по щиколотку в воде и думал, что это, наверное, самый человеческий день за мою жизнь.

Хёнджин перестал смеяться, но в его голосе появилась мягкость.

— Минхо, ты такой смешной, когда делаешь глупости. Почему ты раньше никогда не показывал мне эту сторону?

— Не знаю, — ответил Минхо, глядя на красное солнце, которое опускалось за крыши домов. — Может, боялся, что ты увидишь, что я тоже могу быть идиотом.

— Я и так знаю, — сказал Хёнджин. — Ты просто умеешь это скрывать. Но мне нравится, когда ты такой. Живой. Настоящий.

Минхо затянулся сигаретой и выдохнул дым в небо.

— Слушай, Хёнджин, — сказал он неожиданно. — Может, завтра сходим куда‑нибудь? Просто посидим, выпьем кофе. Без всех остальных.

Хёнджин замялся на секунду, но потом ответил с теплотой:

— Да. Конечно. Я хочу. А что такое? Ты редко приглашаешь меня один на один.

— Хочу побыть с тобой, — просто сказал Минхо. — Просто побыть.

Они попрощались, и Минхо отключил телефон. Он смотрел, как зажигаются огни в окнах соседних домов, и чувствовал, как внутри него разливается что‑то тёплое и почти спокойное. Потоп, соседка с бигудями, сантехник — всё это вернуло его на землю, напомнило, что он ещё может быть просто человеком. Даже если это продлится недолго.

Он затушил сигарету, зашёл в квартиру и лёг на диван. Пахло сыростью и моющим средством. Он закрыл глаза и улыбнулся, думая о Хёнджине, который завтра придёт к нему, и они просто будут пить кофе, и он снова увидит его улыбку, услышит его голос. И он знал, что должен ценить каждую такую встречу, потому что их осталось так мало.

За окном тихо шумел Сеул, и где‑то в этом шуме билась жизнь. А Минхо, который тысячу раз видел смерть, сегодня впервые почувствовал себя живым. И это чувство было дороже всего, что у него было за четыре века.

Он уснул, и во сне он не видел Врат, не слышал голосов теней. Он видел только светлые волосы Хёнджина, которые пахли ромашкой, и слышал его смех, который звучал громче любой музыки.

«Если это мой последний день, — подумал он сквозь сон, — пусть он будет таким. Дурацким, мокрым, но настоящим».

А на соседней улице, в квартире Синчхона, Хёнджин тоже лежал и улыбался в потолок, гладя плюшевого зайца, и думал о том, что Минхо впервые пригласил его просто так, не в компании, не по делу. И это значило больше, чем все их общие вечеринки.

Он не знал, что это — часть отсчёта. Он не знал, что Минхо считает дни. Но он чувствовал, что что‑то меняется. И это чувство было тёплым и пугающим одновременно.

Завтра они выпьют кофе. Завтра будет новый день. И может быть, если очень повезёт, завтра будет ещё один шаг к тому, чтобы просто быть счастливыми. Хотя бы на мгновение. Хотя бы в этом душном летнем Сеуле, где над ними смеялись соседи и капала вода с потолка.