Сосед из преисподней

За стеклянной дверью балкона шум затих. Минхо стоял, опершись плечом о косяк, и смотрел внутрь - сквозь блики вечернего света, сквозь отражение собственного бледного лица. Он докурил сигарету, раздавил бычок о металлическую балюстраду и уже собирался вернуться в комнату, но голоса, доносившиеся из гостиной, заставили его замереть.

Все расселись по-новому. Бан Чан развалился в кресле, расставив ноги и положив тяжёлые руки на колени. Чанбин сидел на подлокотнике дивана, жуя резинку с таким видом, будто собирался вот-вот вставить своё веское слово. Феликс принёс огромную миску с попкорном и поставил на журнальный столик, а сам устроился на пуфе прямо на полу, скрестив ноги. Рядом с ним сидел Чонин, который зачем-то притащил с собой блокнот с нотами и теперь нервно черкал что-то на полях, делая вид, что не слушает. Сынмин, как всегда безупречный, откинулся на спинку дивана и теребил край своей льняной рубашки, что выдавало в нём волнение. Джисон сидел на полу, прислонившись к диванной ножке, и крутил в пальцах пустую бутылку пива. Хёнджин устроился прямо на ковре, поджав ноги, и обводил всех взглядом с той тёплой, чуть наивной улыбкой, которая делала его похожим на ребёнка, которому подарили весь мир.

- Ну что, - сказал Бан Чан, хлопнув ладонью по колену. - Все сыты? Все пьяны? Тогда, может, поговорим по-человечески? А то мы вечно шутим, шутим, а про себя ничего не рассказываем.

- О чём это ты? - фыркнул Чанбин, но в его голосе не было злости. - Ты хочешь, чтобы мы сели в кружок и спели песни о том, как нам плохо?

- А почему нет? - вдруг тихо сказал Сынмин, и все удивлённо уставились на него. Обычно он отмалчивался или отшучивался, но сейчас его лицо было серьёзным, почти бледным. - В конце концов, мы же друзья, да? Не просто соседи или собутыльники. Я... я хочу, чтобы вы знали.

Он поправил невидимую складку на рубашке и посмотрел в пол. Его пальцы дрожали, но он сжал их в кулаки и продолжил, стараясь, чтобы голос не сорвался:

- Вы все думаете, что у меня идеальная жизнь. Деньги, тачки, квартира в центре, папа-юрист, мама-бизнесвумен. Но я вам скажу: это дерьмо. Я с детства был просто аксессуаром для их фотосессий. «Сынмин, улыбнись, мы едем в свет». «Сынмин, не позорь фамилию». «Сынмин, ты должен дружить только с такими же, как мы». А у меня никогда не было настоящих друзей. До вас. - он поднял глаза, и в них блеснула влага. - Я боялся, что вы увидите мой кошелёк и решите, что я плачу за компанию. Что вы терпите меня только потому, что я угощаю. Но я... я просто хочу быть обычным. Я хочу, чтобы меня любили не за то, что у меня есть, а за то, кто я есть. И я понял, что с вами... я могу быть собой. Даже когда я притворяюсь высокомерным козлом, вы всё равно рядом. Спасибо вам за это.

Наступила тишина. Даже Чанбин перестал жевать. Хёнджин первым вскочил с ковра и подбежал к Сынмину, обхватив его за плечи так крепко, что тот охнул.

- Сынмин, ты дурак, - сказал Хёнджин, уткнувшись носом ему в шею. - Мы никогда не считали тебя чужим. Никогда. Если бы ты знал, как я рад, что ты есть.

- Эй, полегче, - пробормотал Сынмин, но его голос дрогнул, и он сам обнял Хёнджина в ответ, пряча лицо у него на плече, чтобы никто не увидел его слёз.

Феликс откашлялся, и все перевели взгляд на него. Он сидел на полу, поджав одну ногу, и нервно мял край футболки - дорогой, из тонкого хлопка, но уже немного вытянутой от постоянного стирания. Его низкий голос разнёсся по комнате, слегка вибрируя.

- Тогда, если пошла такая пьянка, я тоже скажу, - он усмехнулся, но в глазах не было веселья. - Вы знаете меня как сына отельного магната. Я должен быть идеальным. Ходить на деловые ужины, улыбаться партнёрам, пить этот чёртов шампанское и делать вид, что мне нравится. Но я ненавижу всё это. Я хочу открыть своё кафе. Маленькое, уютное, где пахнет свежим хлебом, а не деньгами. Где я буду сам стоять за плитой и жарить для вас стейки, а вы будете сидеть и просто болтать. - Он сжал кулаки, пальцы побелели. - Мои родители считают, что это блажь. Что я должен продолжить дело. Но я не хочу быть их клоном. Я хочу быть просто Феликсом. Тем, кто готовит вам завтраки, когда вы похмельные. Тем, кто слушает ваши сопли. Тем, кто не боится обосраться перед вами. - Он выдохнул и улыбнулся своей привычной ангельской улыбкой, но в ней теперь сквозила боль. - Я тоже боялся, что вы примете меня только как банкомат. Но вы... вы приняли меня дурака.

Бан Чан поднялся с кресла, подошёл к Феликсу и хлопнул его по плечу так, что тот покачнулся.

- Феликс, твои стейки божественны. И ты - божественен. Если твои предки не поймут, мы их заставим понять. А если нет - мы устроим твоё кафе сами. Я вложу свои тренерские гантели, а Чанбин - свои гаечные ключи. Правда, Чанбин?

- Ага, - хмыкнул Чанбин, пряча улыбку. - Только если ты будешь делать скидку для бедных механиков.

Все засмеялись, и в этом смехе слышалась та самая братская теплота, которой так не хватало Минхо, стоящему на балконе. Он смотрел на них сквозь стекло и чувствовал, как внутри разливается липкая тоска. Эти люди - такие живые, настоящие - даже не подозревают, что через два месяца их круг разорвётся. Что одного из них не станет. И этот один сейчас сидит на ковре и смеётся громче всех, запрокинув голову, и его волосы падают на лицо, а в глазах - чистое, незамутнённое счастье.

Хёнджин вдруг встал, поднял свою бутылку пива - уже почти пустую - и, покачиваясь, оглядел всех.

- Ребята, - сказал он, и в его голосе появилась та самая искренность, от которой у Минхо сжималось сердце. - Я хочу сказать вам одну вещь. Вы все такие разные. Чанбин - грубиян, который на самом деле тащит всех в походы, чтобы мы не закисли. Бан Чан - зануда с его протеинами, но он всегда выслушает, даже если у него самого всё плохо. Чонин - тихоня, который забивает на свои проблемы и играет для нас на пианино в три ночи, потому что знает, что нам это нужно. Феликс - тот, кто кормит нас, когда мы голодны, и не только едой, но и теплом. Сынмин - тот, кто притворяется принцем, а на самом деле боится, что его разлюбят. Джисон - тот, кто готов спалить весь мир ради улыбки и шутит, когда нам больно. - Он перевёл дыхание и посмотрел на каждого по очереди. - И Минхо... Минхо, который всегда рядом, даже когда молчит. Я не знаю, как так вышло, что мы собрались вместе. Но мне так повезло с вами, друзья. Я люблю вас. Каждого. Серьёзно. Если бы не вы, я бы давно сошёл с ума.

Он поднял бутылку и крикнул:

- За нас!

- За нас! - подхватили все.

Бан Чан подошёл к Хёнджину, обнял его одной рукой и сказал:

- Хёнджин, дурачок. Это нам повезло с тобой. Ты - наше солнце. Если бы ты знал, как ты всех нас держишь. Ты как маяк, понимаешь? Когда мы теряемся, ты всегда светишь. Спасибо тебе.

Чанбин тоже подошёл и хлопнул Хёнджина по затылку, но мягко, почти по-отечески.

- Ага, ты у нас главный лучик. Не вздумай гаснуть, слышишь? - сказал он, и в его голосе, несмотря на деланную грубость, слышалась неподдельная нежность.

Хёнджин засмеялся, и в этом смехе было столько жизни, что даже Минхо, стоящий снаружи, почувствовал, как в груди разливается тепло, смешанное с ледяным страхом. Он смотрел, как Хёнджин обнимает Бан Чана, как тот гладит его по голове, и думал о том, что через два месяца этого смеха не станет. Эта голова склонится на подушку, эти глаза закроются навсегда, и никто, кроме Минхо, не узнает, что свет погас.

Джисон сидел на полу и смотрел на Хёнджина с той же смесью любви и ревности, которую он испытывал каждый раз, когда видел его с Минхо. Но сейчас, глядя на то, как Хёнджин обнимает всех, он почувствовал что-то другое. Он понял, что Хёнджин - не просто соперник. Он - сердце этой компании. И если это сердце перестанет биться, то всё развалится. Джисон сжал зубы и сделал глоток пива, пытаясь заглушить подступающую панику. Он не знал правды, но он чувствовал - что-то не так. Что-то витало в воздухе, что-то тёмное и неотвратимое, что он не мог назвать.

Минхо наконец открыл стеклянную дверь и шагнул в комнату. Все обернулись к нему. Хёнджин тут же отпустил Бан Чана и бросился к Минхо, повиснув у него на шее, как плюшевый мишка.

- Ты всё пропустил! - затараторил он. - Мы тут говорили о всяком. Сынмин плакал, Феликс плакал, все плакали, кроме меня, потому что я - каменный. А ты где пропадал? Опять курил? Брось ты уже, а то умрёшь от рака лёгких раньше меня.

Минхо вздрогнул при этих словах, но взял себя в руки и прижал Хёнджина к себе, чувствуя, как бьётся его сердце о его грудную клетку.

- Я не умру, - тихо сказал он, глядя поверх головы Хёнджина на остальных. - Я буду жить вечно. Это моё проклятие.

Он произнёс это так спокойно, что никто не воспринял это всерьёз. Чанбин хмыкнул, Сынмин закатил глаза, а Джисон нахмурился, пытаясь понять, шутит ли Минхо.

Только Хёнджин поднял голову, посмотрел в глаза Минхо и прошептал ему на ухо:

- Если ты будешь жить вечно, то и я тоже. Я всегда буду с тобой.

Минхо закрыл глаза и почувствовал, как внутри него разрывается что-то острое, как лезвие. Он знал, что это обещание никогда не сбудется. Но в этот момент он позволил себе поверить. Хотя бы на секунду. Хотя бы в этой липкой, душной летней ночи, когда все они - такие живые - смеялись, пили и любили друг друга.

Он открыл глаза и сказал:

- Я тоже вас всех люблю. Даже когда вы бесите. - Он перевёл взгляд на Хёнджина и добавил: - Особенно когда ты бесишь.

Хёнджин рассмеялся и ткнул его кулаком в плечо.

- Ой, иди ты. Я знаю, что ты меня обожаешь.

Феликс подал знак - пора наливать по новой. Чонин наконец отложил блокнот и взял бокал. Бан Чан поднял тост за здоровье всех, Чанбин - за то, чтобы моторы никогда не чихали, Сынмин - за настоящую дружбу, а Джисон - чтобы все мечты сбывались. Хёнджин поднял свой бокал последним и провозгласил:

- А я пью за то, чтобы мы всегда были вместе. Чтобы ничто и никогда нас не разлучило. И если кто-то из нас умрёт, пусть знает: мы будем помнить его. Всегда.

Минхо залпом выпил своё пиво, чтобы скрыть дрожь в руках. Ему показалось, что сам воздух загустел от этих слов, что стены сдвинулись, и время ускорило свой бег. Он посмотрел на часы на стене. Два месяца. Пятьдесят девять дней. И в каждом из них - этот свет, этот смех, эта ложь, в которую он так отчаянно хотел верить.

Но он знал. И от этого знания у него сводило челюсти, и в горле стоял ком, который он не мог проглотить.

Он взял ещё одну сигарету, сунул её в рот, но не зажёг. Просто держал, чувствуя горький вкус табака на губах, и смотрел на Хёнджина, который уже принялся танцевать под какую-то быструю песню из динамика, увлекая за собой Чонина и Сынмина. И в этом хаосе, в этом безумном, счастливом беспорядке Минхо увидел свою самую страшную реальность: он любит их всех. И через два месяца он разрушит их всех.

За окном летняя ночь тихо дышала жарой, где-то вдалеке шумел город, а в этой маленькой гостиной билось, пульсировало, кричало - человеческое тепло. И Минхо, Жнец Смерти с четырёхсотлетним стажем, понял, что никогда не чувствовал себя таким живым. И таким мёртвым одновременно.