Озвучивание не поддерживается в этом браузере
glava 3
Домой я не пришла — я буквально ввалилась в коридор, с трудом попадая ключом в замочную скважину. В ушах всё ещё гудел тот беззвучный, удушливый отсчёт, а перед глазами стоял непроницаемый чёрный экран.
Мама выбежала на шум, всплеснув руками при виде моей насквозь промокшей одежды и дикого взгляда.
— Юми! Где тебя носило? На улице же проливной дождь! Посмотри на себя, ты вся дрожишь!
Я промямлила что-то невнятное про задержавшийся автобус, скинула мокрые кеды и закрылась в своей комнате. Сдёрнула сырую толстовку, упала на кровать и накрылась одеялом с головой, пытаяс согреться. Но холод шёл не снаружи. Он пропитал меня изнутри, застрял где-то между рёбрами.
«Тридцать секунд. Чёрный экран. Таймер тикает».
Что это значит? Почему я видела отсчёт, но не видела саму гибель? Обычно моё проклятие не оставляет загадок: вот машина, вот удар, вот остекленевший взгляд. Всё предельно просто и отвратительно понятно. Но у Сонхёна... Тьма скрывала не просто детали. Она скрывала сам сценарий.
Я пролежала без сна всю ночь, глядя в тёмный потолок. И к утру внутри меня сформировалось упрямое, почти безумное решение. Если моё проклятие молчит, я узнаю всё сама. Обычными, человеческими способами. Я должна понять, почему у парня с последней парты нет будущего.
В школу я пришла за полчаса до звонка. В коридорах было пусто, только уборщица тихо возилась со шваброй на первом этаже. Я зашла в класс, села на своё место и уставилась на соседний стул.
Сонхён пришёл за пять минут до начала урока. Он выглядел... обыденно. В идеальной, отглаженной форме, с привычным спокойным выражением лица. Ничего в нём больше не напоминало того измождённого, промокающего под дождём парня из сквера. Он словно за ночь полностью пересобрал свою броню, затянув все винтики до упора.
Он сел рядом, достал учебник по английскому и даже не взглянул на меня. Ни слова про вчерашнее. Ни слова про брошенную в луже книгу. Ни словечка про мой истеричный крик. Он просто снова превратил меня в пустое место.
И эта абсолютная, глухая непроницаемость пугала меня больше всего.
На третьем уроке учительница английского решила устроить проверочную работу в парах.
— Так, ребята, открываем диалоги на странице сорок два. Работаем со своими соседями по парте, — объявила она, утыкаясь в журнал. — На подготовку десять минут, потом вызываю выборочно.
В классе поднялся привычный шум: стулья задвигались, одноклассники начали бурно обсуждать темы.
Я замерла. Повернуть голову вправо казалось настоящим подвигом. Но я заставила себя. Посмотрела на его локоть, на аккуратно застёгнутый рукав рубашки.
— Сонхён, — тихо позвала я.
Он не шелохнулся. Продолжал читать текст в учебнике, словно мой голос был писком комара.
— Сонхён, нам нужно сдать диалог.
— Я могу ответить один, — сухо, не оборачиваясь, ответил он. — Скажу учительнице, что ты плохо себя чувствуешь. Тебе ведь не привыкать прятаться.
Каждое его слово отзывалось колючей болью, но я не отступила. Вчерашний чёрный экран стоял перед глазами, как напоминание: времени у него может быть совсем мало.
— Я не прячусь, — сказала я чуть громче. — Давай просто прочитаем текст.
Сонхён медленно повернул голову. Его взгляд остановился на моей челке. Он принципиально не смотрел мне в глаза — видимо, после вчерашнего посчитал меня окончательно сумасшедшей и опасался очередной вспышки.
— Начинай, — бросил он, подвигая к себе учебник.
Мы начали читать по ролям. Его английский был безупречным, с лёгким, едва уловимым британским акцентом. Голос звучал ровно, бархатно, но абсолютно безэмоционально. Я отвечала репликами невпопад, постоянно сбиваясь, потому что всё моё внимание было приковано к его левой руке.
Он держал страницу пальцами, и манжета рубашки слегка съехала вверх. Белый медицинский пластырь на запястье, который я заметила ещё вчера в сквере, отклеился по краю.
И под ним, на бледной коже, я увидела не просто порез. Там проступали буквы.
Это была не татуировка и не случайная царапина. Кто-то — или он сам — глубоко, шрамами вывел на его коже короткую фразу на латыни. Я успела разобрать только первое слово: «Mori...»
Сонхён заметил мой взгляд. Его реакция была мгновенной и пугающе резкой. Он с такой силой дёрнул рукав вниз, что ткань треснула по шву. Учебник с грохотом выскочил из его рук и упал на пол.
Весь класс мгновенно утих. Учительница подняла голову от журнала:
— Ом Сонхён? Пак Юми? Что у вас там происходит?
— Извините, — Сонхён резко поднялся с места, подбирая учебник. Его лицо было бледным, как бумага, а в глазах металась дикая, почти звериная ярость. — Я случайно.
Он даже не стал дожидаться ответа
учительницы. Схватил свой рюкзак, выскочил из класса и с силой хлопнул дверью.
На перемене я искала его по всей школе. Заглянула в библиотеку, в столовую, прошла по всем пустая коридорам — его нигде не было.
Оставалось только одно место. Крыша. Вход туда всегда был заперт на тяжёлый замок, но когда я поднялась на последний пролёт технической лестницы, то увидела, что металлическая дверь слегка приоткрыта. Замок висел на дужке, срезанный чем-то острым.
Я осторожно толкнула дверь и вышла наружу.
Прохладный сентябрьский ветер тут же подхватил мои волосы. На краю крыши, прямо на бетонном парапете, спиной ко мне сидел Сонхён. Его ноги свободно болтались над пропастью пятиэтажного здания. Он смотрел вниз, на крошечные машины и суетящихся людей, и медленно крутил в руках тот самый медицинский пластырь.
Сердце у меня упало в пятки. В памяти мгновенно всплыл обратный отсчёт. Неужели это произойдёт прямо сейчас? Он просто шагнёт вниз?
— Не подходи, — не оборачиваясь, бросил он. Ветер относил его голос в сторону, но я отчетливо слышала в нём звенящее напряжение. — Если сделаешь ещё шаг, я не отвечаю за себя, Юми.
— Сонхён, пожалуйста, слезь оттуда, — мой голос сорвался на шёпот. Я сделала осторожный шаг назад, прижимаясь спиной к кирпичной будке выхода. — Это опасно.
— Опасно? — он тихо, горько засмеялся. — Ты думаешь, я хочу прыгнуть? Нет. Я просто пытаюсь дышать. Внизу слишком много дряни. А здесь хотя бы воздух чистый.
Он медленно повернулся ко мне, перекинув одну ногу через парапет. Его левый рукав был задрана до самого локтя. Теперь я видела надпись полностью.
На его запястье глубокими, белёсыми шрамами было выведено:
«Memento mori» — «Помни о смерти»
— Красиво, правда? — с жестокой иронией спросил он, показывя мне руку. — Наследие моей бывшей школы. Напоминание о том, что некоторые вещи нельзя исправить, сколько бы ты ни старался. Ты ведь этого добивалась? Хотела узнать, что со мной не так? Ну так смотри.
Я смотрела на эти шрамы и чувствовала, как пазл в моей голове начинает складываться в страшную, искажённую картинку.
— Что произошло в твоей прошлой школе, Сонхён? — тихо спросила я, сделав полшага вперёд.
Сонхён замер. Его улыбка мгновенно погасла, а взгляд стал тёмным и тяжёлым, как ночное море.
— Там умер человек, Юми, — прошептал он, и в его голосе прорезалась такая глубокая, нечеловеческая боль, что у меня перехватило дыхание. — Человек, который смотрел на меня точно так же, как ты. С этим самым глупым, спасательным милосердием в глазах.
Он встал с парапета и легко спрыгнул на бетонное покрытие крыши. Направился ко мне — медленно, упрямо, как хищник.
— Она тоже думала, что сможет меня спасти. Тоже искала со мной встреч, лезла в душу, пыталась помочь с моими семейными проблемами, — Сонхён остановился в шаге от меня, нависая своей высокой фигурой. — А потом она просто не выдержала. Она выпила весь пузырёк снотворного моей матери и оставила записку, где написала, что делает это ради меня. Чтобы я наконец стал свободным.
Я затаила дыхание. В воздухе между нами словно разлился яд.
— Теперь ты понимаешь, Пак Юми? — его голос упал до леденящего шепота. Он наклонился к самому моему уху. — Каждая попытка проявить ко мне милосердие ломает людям жизни. Я проклят. И любой, кто пытается подобраться ко мне слишком близко, превращается в труп.
Он отступил на шаг, с холодным презрением глядя на моё ошеломлённое лицо.
— Так что держись от меня подальше со своими драмами и странными взглядами. Потому что если ты продолжишь лезть в мою жизнь... следующей запиской может стать твоя.
Сонхён развернулся и пошёл к выходу с крыши, на ходу одёргивая рукав.
А я осталась стоять на ветру, чувствуя, как по щеке катится одинокая, горячая слеза. Он думал, что он — проклятие. Он думал, что несёт смерть всем, кто пытается его полюбить или спасти.
Но он не знал главного.
Он не знал, что вчера в сквере я увидела его собственный чёрный экран. И что человек, о котором он так горько скорбел, был вовсе не последней жертвой в этой цепи...
Комментарии