Эльфик из Тарабарии~

Квартира Минхо изменилась. Не внешне, нет. Стены остались теми же, обои те же, даже пятно от сока на потолке в детской, которое Феликс сделал еще год назад, когда учился пить из трубочки, осталось на месте.

Изменился запах. И звук. И свет.

Раньше квартира пахла кофе, который Минхо пил по утрам в одиночестве, и детским мылом. Теперь она пахла персиками. Потому что Джисон пользовался шампунем с запахом персиков, и этот запах теперь был везде. На подушке Минхо, на полотенце в ванной, на той самой большой футболке Минхо, которую Джисон давно присвоил себе и носил дома как домашнее платье.

Раньше в квартире было тихо, когда Феликс засыпал. Такая тишина, от которой звенело в ушах. Минхо включал телевизор просто чтобы не слышать, как тихо.

А теперь тишина была другой. Она была наполненной. В ней были слышны тихие шаги Джисона на кухне, его мурлыканье себе под нос, когда он мыл посуду, его тихий смех, когда он читал сообщения в телефоне.

И свет тоже стал другим. Потому что Джисон везде включал гирлянду. Даже днем. Он говорил, что так уютнее. И Минхо сначала ворчал, что это не экономно, что лампочки перегорят, а потом сам стал включать ее первым, когда приходил с работы. Потому что когда в квартире горела гирлянда, казалось, что это не просто квартира, а их маленькая Тарабария.

Их тайна стала жить вместе с ними. Она поселилась в мелочах, которые видел только тот, кто хотел видеть.

Утром все было как всегда, по легенде для одного маленького жителя с золотыми волосами.

Будильник звонил в семь. Первым просыпался Минхо. Он всегда спал чутко, прислушиваясь к дыханию Феликса из соседней комнаты. Он открывал глаза и первое, что видел, это синюю макушку рядом. Джисон спал, уткнувшись ему в плечо, обнимая его рукой и закинув на него ногу, как будто боялся, что Минхо убежит, пока он спит.

Минхо лежал и смотрел на него несколько минут, просто смотрел. На его длинные ресницы, на чуть приоткрытые губы, на маленькую родинку на щеке, которую можно было разглядеть только вот так, совсем близко.

Потом он очень аккуратно, чтобы не разбудить, убирал руку Джисона, вставал и шел в детскую. Феликс еще спал, обнимая доктора Хомяка. Минхо поправлял ему одеяло и шел на кухню варить кашу.

Через пять минут на кухне появлялся Джисон, сонный, в той самой огромной футболке, с всклокоченными синими волосами.

Доброе утро, ворчливый кот, - бормотал он, еще не до конца проснувшись, и сразу лез обниматься. Просто так, со спины, пока Минхо мешал кашу.

И Минхо, который еще минуту назад был серьезным папой, который варит кашу, тут же таял. Он откладывал ложку и обнимал его в ответ, на секунду, быстро, пока не проснулся Феликс.

Доброе утро, хомячок, - шептал он ему в волосы, которые пахли персиками, - ты опять занял всю кровать.

Неправда, - сонно отвечал Джисон, не выпуская его из объятий, - это ты меня всю ночь к себе прижимал. Я даже пошевелиться не мог.

Я тебя прижимал? - делал вид, что удивляется Минхо, - это ты ко мне приполз. Как маленький липучий пельмень.

Сам ты пельмень, - бурчал Джисон, но улыбался, уткнувшись ему в спину.

А потом из детской доносилось сонное "папаааа", и они тут же отпрыгивали друг от друга, как будто их током ударило. Минхо хватал ложку и начинал яростно мешать кашу, а Джисон делал вид, что очень внимательно изучает рисунок на холодильнике.

Доброе утро, солнышко! - хором говорили они, когда Феликс входил на кухню, зевая и таща за собой хомяка.

И день начинался.

Днем они были идеальными папами. Ну почти. Минхо работал из дома два дня в неделю, и в эти дни Джисон официально был на работе. Он играл с Феликсом, читал ему книжки, водил его гулять на площадку, где все мамы уже знали синеволосого мальчика и звали его "папа номер два", от чего Джисон краснел, а Минхо делал вид, что ему все равно, хотя внутри у него все расцветало.

А вечером, когда Феликс ложился спать, начиналось их время. Их настоящие сутки начинались после девяти вечера, когда в детской выключался свет и наступала тишина.

И тогда квартира оживала по другому.

Они не делали ничего особенного. Они просто были вместе так, как не могли быть днем.

Минхо сидел на диване и пытался работать на ноутбуке, а Джисон ложился ему на колени, клал голову на клавиатуру и говорил, что он устал быть взрослым и хочет быть котиком. И Минхо, вздыхая, закрывал ноутбук и начинал гладить его по волосам, перебирая синие пряди пальцами, пока Джисон не начинал тихо сопеть у него на коленях.

Или Джисон мыл посуду, а Минхо подходил сзади, обнимал его за талию и утыкался носом ему в шею, потому что там, за ухом, пахло персиками сильнее всего.

Что ты делаешь? - шепотом спрашивал Джисон, хотя ему не нужно было спрашивать, ему было приятно, и он сам откидывал голову назад, чтобы Минхо было удобнее.

Проверяю, не украли ли тебя эльфики, - так же шепотом отвечал Минхо, и его губы касались кожи за ухом Джисона, от чего по спине у того бежали мурашки.

Не украли, - отвечал Джисон, - я тут. Я с тобой.

И они могли стоять так долго, обнявшись посреди кухни, среди грязных тарелок и недоеденного печенья, и им казалось, что это самое красивое место на земле.

Иногда они целовались. Много. Часто. Но всегда тихо, всегда оглядываясь на дверь в детскую, как два подростка, которые боятся, что их застукают родители.

Их поцелуи были разными. Утром - быстрые, сонные, почти дружеские, в щеку или в макушку. Днем - украденные, когда Феликс отворачивался посмотреть на птичку за окном, быстрые касания губ, от которых сердце начинало стучать как бешеное.

А ночью - долгие, настоящие. Когда уже не нужно было прятаться, когда можно было не бояться, что маленький цыпленок зайдет на кухню попить воды и увидит что то непонятное.

Минхо учил Джисона целоваться. Джисон сначала смущался, краснел, прятал лицо в ладонях и говорил, что у него не получается. А Минхо смеялся и говорил, что у него получается лучше всех на свете, и целовал его снова, пока Джисон не начинал отвечать, сначала робко, а потом все смелее, обнимая Минхо за шею и притягивая к себе.

Ты пахнешь как мой любимый чай, - говорил Джисон однажды, когда они целовались на балконе, завернувшись в одно одеяло, потому что на улице уже было холодно.

А ты пахнешь как лето, - отвечал Минхо, - даже зимой.

И они оба смеялись, потому что несли какую то чушь, но эта чушь казалась им самой важной правдой на свете.

Были и моменты, когда им было страшно. Не за себя, а за то, что будет дальше.

Однажды ночью Джисон проснулся от того, что Минхо не спал. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в окно.

Ты чего? - Джисон сел рядом и обнял его за плечи, - кошмар приснился?

Нет, - Минхо покачал головой, - просто думаю. А что будет, когда Ликси вырастет? Что мы ему скажем? Что его папа и его няня... что мы...

Джисон замолчал. Он тоже думал об этом, но боялся спрашивать.

А что мы? - тихо спросил он, - мы что?

Мы вместе? - Минхо посмотрел на него, и в его глазах было столько неуверенности, столько страха, которого Джисон никогда раньше не видел, - мы вместе, Джисон? Я могу так говорить? Что мы вместе?

Джисон почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он ждал этого вопроса так долго, что уже перестал надеяться, что его зададут.

А ты хочешь быть вместе? - прошептал он в ответ, и его голос дрогнул, - со мной? С таким... с таким как я? Со мной бывает трудно, я громкий, я разбрасываю носки, я боюсь темноты и я...

Тише, - Минхо перебил его и взял его лицо в свои ладони, - ты самый лучший хомяк на свете. Ты громкий, да, и носки твои везде, и ты боишься темноты, и поэтому каждую ночь прижимаешься ко мне, как будто я тебя спасу от монстров. И ты... ты сделал наш дом домом. Ты сделал меня счастливым. Впервые за очень долгое время. Так что да, я хочу быть вместе. Очень хочу. Если ты тоже хочешь.

Джисон не смог ничего сказать. У него потекли слезы. Он кивнул, быстро, как будто боялся, что Минхо передумает, если он будет долго думать.

Хочу, - прошептал он сквозь слезы, - очень хочу. Я думал, ты никогда не скажешь. Я думал, я тебе просто как друг... как...

Глупый хомячок, - Минхо вытер его слезы большими пальцами и поцеловал его в лоб, в нос, в щеки, собирая все слезинки, - какой же ты глупый и любимый хомячок.

И в ту ночь они впервые уснули, обнявшись не как друзья, которые делят кровать, а как пара. Минхо обнимал Джисона со спины, уткнувшись носом ему в шею, а Джисон держал его руки своими руками и чувствовал себя самым защищенным человеком на свете.

Утром их разбудил Феликс, который без стука вбежал в комнату и запрыгнул к ним на кровать.

Папа! Джисон! Просыпайтесь! Смотрите, что я нарисовал!

Они проснулись одновременно и замерли. Они все еще обнимались. Одеяло было одно на двоих. Их лица были близко близко.

Феликс посмотрел на них, потом на их объятия, потом снова на рисунок.

Ой, вы как два котика спите, - сказал он, - как мои котики на картинке. Держите друг друга, чтобы не упасть.

Минхо и Джисон переглянулись. У обоих в глазах был испуг, а потом облегчение и тихий смех.

Да, солнышко, - сказал Минхо, быстро, но нежно выпуская Джисона из объятий и делая вид, что просто спал рядом, - мы... мы боялись упасть. Кровать узкая.

А я тоже хочу с вами спать, чтобы не упасть, - заявил Феликс и тут же залез между ними, расталкивая их обоих.

И они втроем лежали в кровати, и Феликс показывал им свой рисунок, где было три человечка, которые держались за руки, и большой дом, и много много сердечек вокруг.

Это мы, - сказал Феликс, - это наша Тарабария. Тут мы все вместе и никто никогда не падает.

Минхо посмотрел на Джисона через голову Феликса. Джисон посмотрел на Минхо. И в их взгляде было все. И "я люблю тебя", которое они еще не сказали вслух, но которое уже жило между ними. И "спасибо, что ты есть". И "давай будем падать только вместе, в одну кучу, как в тот сугроб".

Да, - тихо сказал Минхо, обнимая их обоих, и Феликса, и Джисона, который лежал рядом, касаясь его плечом, - никто никогда не упадет. Я вам обещаю.