Преследователь из Лиги

Мадридское утро встретило нас сыростью и густым, давящим туманом, который хлопьями оседал на лобовом стекле нашего автомобиля. Запах перегретой резины, антисептика и застоявшегося дождевого воздуха заполнял салон. С момента, когда полиция укротила истерику Фелонии и увела её в наручниках, прошёл ровно час, но внутри меня всё ещё стояла глухая, мертвая тишина. Предательство человека, которого ты считала сестрой, не оставляет синяков на коже, но оставляет огромную, черную дыру прямо посреди грудной клетки, через которую со свистом выдувает всё тепло.
Джуд вез нас в частную хирургическую клинику «Ла Моралеха» на пределе возможностей своего внедорожника. Его пальцы сжимали кожаную оплётку руля с такой дикой силой, что костяшки пальцев побелели и казались выточенными из слоновой кости. Челюсти были сжаты настолько плотно, что на скулах непрерывно ходили желваки. Он молчал всю дорогу, но это молчание было громче любого крика — это было молчание раненого льва, которого заставляют войти в клетку.
— Джуд... — прошептала я, поворачивая к нему голову и едва калеча тишину. Голос прозвучал хрипло, иссушённо. — Мы успеваем?
— Успеваем, — сухо, чеканя звуки, ответил он, даже не повернув головы. — Медперсонал уже готовит операционную. Президент клуба лично сидит в холле и ждёт, пока меня положат под наркоз. Им нужно убедиться, что я не сбегу на очередной матч.
Я протянула руку и накрыла его тяжелую, горячую ладонь, лежащую на переключателе передач. Джуд на секунду расцепил пальцы, перехватил мою кисть и сжал её — сильно, трепетно, почти до боли, будто нащупывал в этой жизни единственный якорный трос, который всё ещё удерживал его от полного безумия.
Когда мы подкатили к закрытому служебному въезду клиники, нас уже встречал дежурный наряд охраны и несколько санитаров с креслом-каталкой. Пресса успела пронюхать и сюда: за высоким металлическим забором уже толпилась кучка самых въедливых папарацци, чьи вспышки хищно пробивали туман.
Мы прошли через стерильные, белоснежные коридоры. Запах спирта, озона и лекарств мгновенно ударил в нос, вызывая липкий, мерзкий страх из прошлого — тот самый, который я ощущала в палате после своей аварии. Но сейчас на кону была не моя жизнь. На кону стояла его судьба.
В предоперационной палате царила стерильная прохлада. Джуд молча переоделся в больничный комплект — белую свободную рубашку и темные штаны. Его могучие плечи, широкая грудь казались чужеродными в этой маленькой, зажатой кафельными стенами комнате. Он выглядел как воин, у которого перед самым важным боем отобрали меч и щит.
Дверь палаты тихо отворилась, и впустила пожилого хирурга в синем хирургическом костюме. За его спиной стоял представитель директората «Реала» — сухощавый мужчина в дорогом смокинге, с абсолютно каменным, чиновничьим лицом.
— Сеньор Беллингем, — сдержанно начал врач, сверяя данные на планшете. — Препараты подготовлены. Мы начнём ввод в наркоза через пятнадцать минут. Операция на коленном суставе сложная, пластика связок займет около четырёх часов. После этого — минимум три месяца строгого постельного режима и полгода реабилитации без физических нагрузок.
Джуд даже не взглянул на врача. Он смотрел прямо на представителя клуба.
— Вы довольны? — тихо, с убийственной угрозой спросил Беллингем. — Вы добились своего. Мой сезон слит в утиль.
— Джуд, клуб защищает свои инвестиции и твое здоровье, — холодно ответил чиновник. — Ты совершил преступление против собственного тела и против контракта, выходя на Эль-Класико с разрушенным суставом. Если бы не эта анонимка, ты бы остался калекой на всю жизнь. Скажи спасибо тому, кто слил твои документы.
— Пошёл вон отсюда, — прорычал Джуд, делая шаг вперед. В его глазах вспыхнуло такое опасное пламя, что чиновник инстинктивно отшатнулся на шаг назад к двери. — Пошёл вон из моей палаты, пока я не выбил из тебя всю твою чиновничью спесь левой рукой.
— Джуд, тише, пожалуйста, тише... — я подскочила к нему, упираясь ладонями в его мощную грудь и пытаясь удержать.
Чиновник сухо качнул головой, бросил короткое: «Ждём результатов» — и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Врач вздохнул и кивнул анестезиологу, давая сигнал приготовить капельницу.
— У вас есть десять минут прощаться, — тихо сказал хирург и тоже вышел в коридор.
Мы остались одни.
Комната будто сжалась до размеров спичечной коробки. Джуд тяжело опустился на край металлической кушетки, зарыв пальцы в свои короткие кудрявые волосы. Напряжение в его теле было настолько диким, что его плечи мелковато и судорожно подрагивали. Человек, который вчера повелевал многотысячным стадионом и забивал голы вопреки законам физики, сейчас сидел сломленный перед фактом неизбежного беспомощного сна.
Я опустилась перед ним на колени прямо на холодный больничный линолеум, положив свои ладони на его дрожащие колени.
— Джуд... посмотри на меня, — прошептала я.
Он медленно поднял голову. В его тёмных глазах, всегда таких дерзких, глубоких и уверенных, сейчас стояла оголённая, непроглядная тоска.
— Я боюсь не операции, Ева, — его голос сорвался, став совсем тихим, почти детским. — Я не боюсь боли. Я боюсь проснуться... и понять, что без футбола я никто. Что я пустышка. Что я потерял всё, за что боролся.
— Ты не потеряешь ничего, — я обхватила его лицо руками, чувствуя пальцами твёрдую линию его челюсти и горячую кожу. — Ты слышишь меня?! Ты пройдёшь через эту операцию. Ты встанешь на ноги. Ты вернёшься на поле и снова заберёшь все кубки мира. А я... я буду сидеть рядом с твоей кроватью каждую секунду. Я буду держать тебя за руку, когда ты проснешься. Я буду учить тебя ходить заново, если потребуется!
Джуд вглядывался в моё лицо с такой отчаянной, жадной надеждой, будто пытаясь впитать каждую мою молекулу.
— Ты не уйдёшь? — прошептал он, и в этом вопросе звучала вся его накопленная боль от старых ошибок, разлуки и страха быть брошенным. — Когда всё закончится... когда пресса начнет пережёвывать мою инвалидность... ты не испугаешься? Ты не сбежишь обратно в спокойную жизнь?
— Я никуда не уйду, Беллингем, — ответила я, вытирая слезу, прокатившуюся по моей щеке. — Ты застрял со мной навечно. Слышишь? Навечно.
Джуд судорожно выдохнул, подался вперёд и впился в мои губы поцелуем. В этом поцелуе не было прежней развязной страсти или дикого доминирования — в нём была глубокая, изнуряющая, святая нежность. Он целовал меня так, словно прощался перед долгой дорогой в темноту, бережно придерживая моё затылок широкой ладонью и сжимая мои пальцы другой рукой. Я ответила ему с той же силой, отдавая всё тепло, которое копилось в моей душе.
Дверь палаты снова открылась. Вошли медсёстры с каталкой и готовыми шприцами.
— Пора, сеньор Беллингем.
Джуд нехотя отстранился от моих губ, оставив короткий, трепетный поцелуй на моём лбу. Его переложили на каталку. Когда его повезли по длинному коридору в сторону операционного блока, он не сводил с меня глаз, пока тяжелые двойные двери не захлопнулись перед самым моим носом, отсекая его от меня.
Начались самые долгие четыре часа в моей жизни.
Я сидела на пластиковом стуле в пустом коридоре ожидания, сжимая в руках его куртку, которая всё ещё хранила запах его парфюма и тела. Время казалось густым, застывшим киселем. Каждый писк больничных приборов за стеной отдавал паникой в висках.
Камавинга приехал через два часа. Он выглядел осунувшимся, с тёмными кругами под глазами после истории с Фелонией, но принёс мне горячий кофе в бумажном стаканчике и молча сел рядом, подперев голову руками.
— Как он? — тихо спросил Эдуардо.
— В операционной, — ответила я, глядя в одну точку на полу. — Эду... что теперь будет с нами всеми?
— Мы выживем, Ева, — ответил Камавинга, и в его голосе прозвучала неожиданная, твёрдая взрослость. — Джуд — бык. Он пережует эту травму и вернётся ещё сильнее. А твоя подруга... она получит то, что заслужила. Мои юристы уже подключаются к делу.
Прошло ещё два бесконечных часа. Наконец, матовые стёкла дверей операционного блока раздвинулись, и оттуда вышел уставший хирург, снимая на ходу медицинскую маску и резиновые перчатки.
Я мгновенно вскочила со стула, едва не уронив стакан с кофе:
— Доктор! Как всё прошло?! Скажите, он в порядке?!
Хирург вытер пот со лба, посмотрел на меня, а затем на его губах появилась легкая улыбка:
— Операция прошла идеально, сеньорита. Повреждения связок были страшными — ещё один удар, и сустав действительно разрушился бы полностью. Но мы сделали полную пластику. Если он будет соблюдать дисциплину и реабилитацию — он вернётся в футбол. Он сейчас в палате интенсивной терапии, постепенно отходит от наркоза. Вы можете зайти, но ненадолго.
Слезы облегчения хлынули из моих глаз. Я схватила врача за руку, бездумно повторяя слова благодарности, и побежала по коридору к указанной палате.
В палате царил полумрак. Тихо попикивал монитор сердечного ритма.
Джуд лежал на широкой кровати, его левая нога была полностью зафиксирована в массивном, тяжёлом медицинском ортезе. Он выглядел бледным, его растрёпанные кудри хаотично рассыпались по подушке, а губы пересохли. Но когда я тихо приоткрыла дверь и шагнула к его койке, его веки вздрогнули, и он медленно приоткрыл глаза.
Взгляд его был мутным, тяжелым от остатков анестезии, но едва он разглядел мой силуэт, на его бескровных губах появилась слабая, невероятно родная ухмылка.
— Птичка... — очень тихо, хриплым шепотом выдохнул он.
Я подбежала, опустилась на край кровати и бережно накрыла его бледную, прохладную ладонь своими руками, прижимая ее к своим губам.
— Я здесь, Джуд. Я здесь. Всё позади. Операция прошла успешно, ты будешь ходить! Ты будешь играть!
Джуд медленно, с трудом повернул кисть, переплетая свои пальцы с моими, и тихо вздохнул, закрывая глаза.
— Главное... ты не ушла.—шепнул он, погружаясь в целебный сон.