Преследователь из Лиги

Следующий день начался со свежего горного воздуха и неторопливого кофе на террасе. К двум часам дня к воротам нашего дома тихо подкатил лаконичный, темный внедорожник. Никакого пафоса, громких выхлопов или тонировки в ноль — Пау приехал точно в срок, проявив ту самую пунктуальность, которая так сильно контрастировала с хаосом моей прошлой жизни.
Когда я спустилась к воротам в легком белом сарафане, кедах и с джинсовкой через руку, Кубарси уже вышел из машины. На нем были простые серые шорты, свободная футболка и кепка. Увидев меня, он тепло улыбнулся, и в его глазах снова вспыхнули искренние, добрые огоньки.
— Пунктуальность — вежливость защитников, — мягко проговорил он, открывая передо мной пассажирскую дверь. — Привет, красотка. Готова к побегу из города?
— Привет, Кубарси, — я улыбнулась в ответ, усаживаясь на кресло. — Если ты везешь меня не в тупик к папарацци, то более чем готова.
— Никаких папарацци, — пообещал он, садясь за руль. — Сегодня только тишина и виды, от которых перехватывает дыхание.
Мы уехали в сторону горных массивов Монтсеррат. Дорога серпантином уходила вверх, огибая зеленые холмы и открывая потрясающую панораму на залитую солнцем Каталонию. В салоне играл ненавязчивый инди-рок, а разговор строился сам собой — легко, без неловких пауз и натянутости.
Пау оказался удивительно внимательным и чутким собеседником. Он с искренним интересом расспрашивал меня об архитектуре, о том, как я создаю свои проекты, и внимательно слушал, не перебивая и задавая действительно умные вопросы. В ответ он легко и с юмором рассказывал о своей жизни: о том, как в детстве сбегал с уроков ради футбола, о смешных казусах на тренировках и о том, как тяжело иногда дается ранняя слава, когда тебе хочется просто побыть обычным парнем.
— Знаешь, — проговорила я, разглядывая его профиль, когда мы въехали на закрытую лесную дорогу, — ты вообще не похож на большинство известных спортсменов. В тебе нет этой вечной потребности доказывать свое превосходство.
— А зачем? — Пау слегка пожал плечами, переключая передачу. — На поле нужно доказывать класс, там идет война за каждый метр. А в жизни... жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на раздутое эго. Мне нравится быть настоящим. И мне нравится, что с тобой не нужно притворяться «звездой». Ты видишь просто Пау.
Эти слова отозвались внутри удивительным теплом.
Спустя сорок минут мы приехали к небольшому смотровому плато на самой вершине холма, скрытому от туристических маршрутов густыми соснами. Отсюда открывался вид на всю Барселону и безбрежную гладь Средиземного моря, сливающуюся с горизонтом.
Пау достал из багажника плотный плед, постелил его прямо на сочную траву у самого края обрыва и достал небольшую термосумку.
— Не ресторан с мишленовскими звездами, конечно, — с легким смущением произнес он, доставая свежие круассаны, ягоды и термос с прохладным домашним лимонадом, — но я подумал, что пикник на высоте — это лучше, чем душные заведения.
— Пау... это идеально, — честно выдохнула я, опустившись на плед и поджав под себя ноги.
Мы провели там несколько часов, совершенно потеряв счет времени. Никакой спешки, никаких скрытых подтекстов или давления. Пау не пытался сократить дистанцию или склонить меня к флирту — вместо этого он окружал меня ненавязчивой, невероятно трогательной заботой. Когда поднялся прохладный горный ветер, он без лишних слов накинул свою худи мне на плечи. Кофта пахла свежестью, цитрусом и чистым парфюмом, даря ощущение абсолютной безопасности.
В какой-то момент мы просто лежали на пледе плечом к плечу, подставив лица ласковым лучам клонящегося к закату солнца, и смотрели на проплывающие облака.
— Спасибо тебе, — тихо сказала я, поворачивая к нему голову.
Пау повернулся тоже. Наше расстояние сократилось до пары сантиметров. Я смотрела в его чистые глаза и видела в них не хищный азарт, а глубокое уважение и нежность. Он медленно поднял руку и осторожно, почти невесомо, кончиками пальцев поправил выбившуюся прядь волос у моего лица, задержав ладонь у моей щеки. Прикосновение было настолько теплым и ласковым, что внутри всё сжалось от сладкой трепетной волны.
— Тебе не за что меня благодарить, Ева, — тихо ответил он, искренне улыбнувшись. — Видеть, как ты улыбаешься по-настоящему, а не сквозь слезы — лучшая награда за этот день.
Поцелуя не последовало. И именно это сделало момент незабываемым. В этом отсутствии спешки была особая, редкая ценность.
Когда солнце начало окрашивать небо в золотисто-розовые тона, я достала телефон.
— Давай сделаем фото? — предложила я. — На память об этом месте.
— Давай, — согласился Пау.
Мы сели на краю обрыва на фоне закатного неба. Кадр получился невероятно атмосферным и эстетичным: Пау сидел чуть сзади, одной рукой придерживая меня за талию, пока я смеялась, искренне прижимаясь затылком к его плечу. В этом снимке не было наигранной страсти или вызова — только чистый уют, нежность и абсолютное счастье двух людей, которым хорошо вместе.
Выложив фото в инстаграм, я добавила короткую, но лаконичную подпись:
Тепло и покой
Без отметок, без драмы, без намеков на бывших. Но те, кто знал, прекрасно понимали, чьи именно кудрявые волосы и сильные руки были на этом кадре.
К дому мы вернулись уже в глубоких сумерках. Пау снова заглушил двигатель у ворот и вышел, чтобы открыть мне дверь.
— Это был один из лучших дней за последнее время, — сказала я, стоя перед ним на цыпочках в его объемном худи, которое он так и не разрешил мне снять.
— Для меня тоже, красотка, — Пау мягко наклонился и прикоснулся губами к моему лбу — трепетно, долгим и невероятно теплым поцелуем. — Отдыхай. И если завтра захочешь сбежать снова — ты знаешь, кому писать.
Я кивнула, чувствуя, как сердце бьется ровно и радостно. Попрощавшись, я зашла во двор, слушая, как тихо шуршат шины уезжающей машины Пау.
В доме меня уже ждала Фелония с тарелкой пасты и открытым ноутбуком. Едва я переступила порог, она посмотрела на меня и хитро прищурилась:
— Так так так... Кто это вернулся с сияющими глазами и в чужой толстовке? И кстати, твоя новая публикация уже набрала полмиллиона лайков за двадцать минут.
Я лишь засмеялась, накинув капюшон на голову, и прошла на кухню. В душе царил абсолютный, нерушимый покой. Прошлое больше не имело надо мной власти.