Преследователь из Лиги

Джуд молча подхватил меня крепче и занес в спальню, а затем прямо в ванную комнату. Он не произнес ни слова, но его руки, сжимавшие меня, слегка подрагивали.
Ванная заполнилась парной теплотой. Джуд включил воду, отрегулировал температуру и бережно опустил меня прямо в одежде в теплую воду. Я находилась в состоянии полузабытья: шок, нехватка кислорода и нахлынувшая усталость превратили тело в невесомую вату. Джуд аккуратно сдернул с меня намокшие вещи, мылом смыл грязь и чужие прикосновения с моей кожи, а затем бережно завернул в огромное мягкое полотенце.
Он переодел меня в свою чистую, сухую футболку, перенес на кровать и заботливо укрыл тяжелым одеялом. Лишь убедившись, что я в безопасности, он молча развернулся и ушел обратно в ванную, чтобы смыть с себя пот, чужую кровь и этот ожесточенный ночной кошмар.
Спустя минут двадцать действие шока окончательно прошло. Я постепенно пришла в себя. Голова всё ещё слегка гудела, но разум прояснился.
Поднявшись с кровати, я тихо спустилась на кухню. В доме царил полумрак. На автомате я поставила чайник, достала два бокала, заварила крепкий травяной чай и быстро сделала пару простых сэндвичей, чтобы хоть как-то занять дрожащие руки.
Сзади раздались тяжелые, босые шаги.
Я развернулась.
Джуд стоял в дверном проеме кухни. На нем были лишь серые спортивные штаны, на плечах висело полотенце, а мокрые волосы темными прямыми падали на лоб.
Он смотрел на меня. Никакого тепла. Никаких объятий. Его взгляд был абсолютно сухим, тяжелым и отстраненным, словно между нами всё еще стоял тот холодный месяц молчания.
Я сжала пальцы на краю мраморного стола, не выдерживая этой гнетущей тишины.
— Джуд... — мой голос сорвался, эмоции, удерживаемые внутри весь этот адский вечер, хлынули наружу. —  Я просто не знала, что делать, я...
— Ева, — перебил он. Его голос звучал ровно, сухо и чеканяще. Без единой ноты сочувствия. — Я приехал потому, что не присылал тебе часы. А просто так, такие подарки не делаются...
Он сделал паузу, и его глаза на секунду микроскопически дрогнули. Он перевел взгляд на кухонный гарнитур, тяжело, глубоко вдохнув, и продолжил уже тише, но так же сухо:
— И я молился богу за то, что в тот момент ты мне написала об этом, перешагнула свою гордость и написала, иначе я бы даже не узнал.
После этих слов ровная маска на его лице треснула.
Джуд медленно опустил голову. Вся его напускная отстраненность разлетелась в дребезги. На челюстях со страшной силой заходили желваки. Он не сделал ни шага ко мне. Он не захотел ни обнять меня, ни притронуться — словно боялся, что если сделает это, то окончательно потеряет остатки контроля над собой или разрушит то хрупкое, что между нами осталось. Он просто стоял, тяжело и рвано дыша, отвернув лицо в сторону, пытаясь спратать растроганные, застекленевшие от подступающих слез глаза.
Я смотрела на него — на этого огромного, сильного мужчину, который стоял в метре от меня и медленно ломался изнутри от пережитого ужаса.
В груди что-то окончательно оборвалось. Все барьеры, вся гордость, весь страх — всё сгорело за одну секунду.
— Я тебя лю... — выдохнула я на одном дыхании, но тут же осеклась.
Я резко замолчала, прикусив нижнюю губу и испуганно застыв на месте. Слово почти вырвалось, остановившись у самого горла.
Джуд замёр.
Он медленно, с трудом, будто преодолевая сопротивление всего мира, обернулся ко мне. В его темных глазах вспыхнул такой острый, дикий, неверующий огонь, что у меня перехватило дыхание.
— Что ты только что сказала? — хрипло произнес он.
— Ничего... — тихо ответила я, опуская взгляд и нервно теребя край его огромной футболки, которая была на мне. — Ничего, Джуд.
— Ева.
Это было не имя. Это был приказ, мольба и угроза в одном флаконе.
В три быстрых, тяжелых шага он сократил расстояние между нами, но так и не прикоснулся. Джуд лишь навис надо мной, уперевшись руками в кухонный стол по обе стороны от моих бедер, полностью блокируя меня в своем пространстве. От него веяло жаром, паром после душа и тем самым невыносимым, родным запахом сандала.
— Посмотри на меня, — прошипел он, и его дыхание обжгло мои губы. — Посмотри мне в глаза и повтори.
Я подняла голову. В его взгляде больше не было пустоты. Там бушевал настоящий шторм из боли, надежды и безумного, собственнического голода.
— Ты прекрасно всё слышал, Беллингем, — прошептала я, и первая слеза скатилась по моей щеке. — Я люблю тебя. Я люблю тебя, и я сходила с ума весь этот месяц.
Джуд издал звук, похожий на глухой, раненый рык.
Он не стал сдерживаться. On сгреб меня за затылок, впиваясь пальцами в волосы, и с отчаянием утопленника накрыл мои губы своими. Это был поцелуй, в котором не осталось ни капли осторожности: жесткий, горячий, требовательный, переполненный накалом всех тех дней, что мы уничтожали друг друга.
Я всхлипнула прямо ему в губы, обхватывая его шею руками и прижимаясь к его мокрой, раскаленной груди. Он подхватил меня за бедра, легко поднимая и усаживая прямо на край кухонного стола, чтобы зафиксировать между своими ногами.
— Ещё раз... — прохрипел он в мои губы, переходя на рваные, исступленные поцелуи по моей челюсти и шее. — Скажи это ещё раз, птичка.
— Я люблю тебя, — стонала я, впиваясь ногтями в его широкие плечи. — Люблю тебя, Джуд...
— Ты моя, — прошипел он, вжимая меня в себя с такой силой, будто пытался прорасти сквозь меня. — Ты слышишь? Никаких побегов. Никаких чертовых пауз. Ты от меня больше никуда не уйдешь.
— Не уйду, — ответила я, целуя его в ответ и чувствуя, как наши качели окончательно остановились на самом пике, навсегда связав нас в этом безумии.