Odiamor

Костер горел ровно, языки пламени лизали почерневшие поленья, и время от времени в воздух взлетали искры. Элли сидела на бревне, чуть поодаль от остальных, и смотрела в огонь, не видя его.

Прошло несколько месяцев с того побега. Несколько месяцев бесконечной пустыни, случайных стычек с патрулями П.О.Р.О.К.а, коротких передышек в заброшенных зданиях и долгих переходов от одного убежища к другому. Несколько месяцев, за которые она должна была прийти в себя. Должна была — по мнению всех, кто смотрел на неё с надеждой и осторожностью.

Но легче не становилось.

Кошмары приходили каждую ночь. Почти всегда одни и те же. Смерть Чака — его детские глаза, полные непонимания, его маленькие ладони, прижатые к груди, кровь, которая расползалась по рубашке. Смерть Галли — его лицо, серое, с черными венами, его губы, которые шепнули «Я люблю тебя, Эл», и его глаза, закрывшиеся навсегда. Иногда эти картинки перемешивались, накладывались друг на друга, и тогда Элли просыпалась с криком, в холодном поту, и долго не могла понять, где она и какой сегодня день.

Это должно было сломать её. Она сама так думала поначалу — что однажды проснется и не сможет встать. Что тело откажется слушаться, а разум — соображать. Но что-то внутри изменилось за эти месяцы бродяжничества.

Когда появлялись новые люди — выжившие из других Лабиринтов, случайные беженцы, которых они подбирали в пустыне, — она не стремилась знакомиться. Стояла в стороне, смотрела, слушала, но не участвовала.

Ребята из Глэйда — Томас, Минхо, Ньют, Фрайпан — были другими. Их она знала. Их она успела полюбить ещё до того, как всё рухнуло. Они были частью её старой жизни, частью того времени, когда она ещё могла чувствовать. И с ними она держалась по-прежнему — разговаривала, спорила, иногда даже шутила.

Ничто не вызывало у неё даже капли интереса.

Кроме заданий.

Это изменилось больше всего. Раньше, в Глэйде, она была не из тех, кто лезет в драку первым. Теперь всё стало иначе. Когда объявляли вылазку — за припасами, за информацией, за кем-то, кто нуждался в помощи, — она вызывалась первой. Не потому что хотела помочь.

А потому что хотела почувствовать хоть что-то.

Страх. Азарт. Злость. Любую эмоцию, которая была сильнее той тупой, ноющей боли внутри. Адреналин в бою хотя бы на минуту заставлял её забыть, где она и что с ней случилось. Риск — ощущение, что следующая секунда может стать последней — давал иллюзию, что она всё ещё жива.

Это её сломило или закалило? Она не знала. И не хотела знать.

Слева от неё кто-то громко засмеялся. Элли поморщилась, не оборачиваясь. Парень — один из новеньких, имени она не запомнила — рассказывал какую-то историю, размахивая руками. Его смех был слишком громким для этого тихого вечера.

Она перевела взгляд на огонь. Угли почти погасли. Где-то в темноте завыл ветер, поднимая песок. Элли поежилась и пожалела, что оставила куртку в палатке.

У неё не было целей. Не было планов. Не было желания что-то менять. И так жить казалось проще — дни сливались в недели, недели в месяцы. Она просто существовала. Ела, спала, ходила на задания, возвращалась, снова ела, снова спала. Кошмары по ночам. Тишина днем.

Единственное, что иногда заставляло её улыбаться — это наблюдать за тем, как Ньют смотрит на Терезу.

Да, эта дура выводила из себя не только её, но и Ньюта. Элли видела, как он смотрит на Терезу — с этой смесью раздражения и чего-то ещё, чего он сам, наверное, не хотел признавать. Он ревновал. Сильно. Намного сильнее, чем в Глэйде, когда думал, что Томас и Элли вместе.

Тогда это было почти смешно — Ньют, вечно спокойный, рассудительный, вдруг начинал хмуриться и отвечать односложно, стоило Томасу подойти к Элли слишком близко. Сейчас же он просто кипел, глядя, как Тереза ходит за Томасом хвостиком.

Томас, как обычно, ничего не замечал. Он был героем — это сидело в его крови. Он пытался уделить внимание всем и сразу, помочь каждому, кто в этом нуждался. Элли иногда казалось, что если бы он мог разорваться на десять частей, он бы это сделал.

Бренда, новая девушка, с которой они познакомились на одном из заданий, тоже положила на него глаз. И Томас, похоже, даже не понимал, что происходит.

Бегают вокруг него, как курицы вокруг петуха, — подумала Элли и усмехнулась.

Бренда была... хорошей. Искренней. Она хотела дружить с Элли, тянулась к ней, пыталась разговорить, предлагала вместе сидеть у костра, вместе ходить за водой. Элли было даже стыдно, что она почти не отвечала на эти попытки. Бренда не хотела оставаться с Терезой — их отношения не сложились с самого начала. А вот в Элли, похоже, Бренда видела союзницу.

Но Элли не хотела быть ничьей союзницей. Она не хотела быть ничьим другом. Она не хотела чувствовать привязанность, потому что привязанность вела к боли. А боли она уже наелась.

Поэтому она просто кивала, когда Бренда к ней подходила, отвечала односложно и отворачивалась к костру. Бренда не обижалась — или делала вид. Она была терпеливой. Может быть, слишком терпеливой.

Элли подняла глаза и посмотрела на небо. Звезды здесь были другими — не такими, как над Глэйдом. Более яркими, что ли. Или ей просто казалось.

Единственное, чего ей хотелось прямо сейчас — чтобы парень слева от неё смеялся тише. И кусок пиццы пепперони. Но пиццы не было, а парень, кажется, только начинал новую историю.

Очередной кошмар пришёл, как всегда, без предупреждения.

Она снова была там — в той лаборатории. Чак падал, его глаза расширялись от боли. Галли поднимал пистолет. Копьё вонзалось в грудь.

Всё как обычно.

Она кричала — она знала, что кричит, потому что чувствовала, как рвётся горло. Но звука не было. Только тишина, тяжёлая, ватная, давящая на уши.

А потом всё исчезло.

Картинка растворилась, как дым. Темнота сомкнулась вокруг, и Элли почувствовала, что кто-то держит её за руку.

Она открыла глаза.

Потолок. Низкий, тёмный, с трещинами. Комната. Её комната — небольшая, тесная, с одной койкой, тумбочкой и маленьким окошком под потолком, через которое едва пробивался лунный свет.

Рядом, на краю койки, сидел парень.

Он держал её за руку — осторожно, будто боялся сделать больно. В темноте она не сразу разглядела его лицо: светлые волосы, внимательные глаза, напряжённые скулы. Он смотрел на неё с тревогой.

Инстинкты сработали быстрее, чем проснулся разум.

Элли не думала. Она просто действовала. Рука скользнула под подушку, пальцы сомкнулись на холодной рукоятке ножа, и через секунду лезвие уже касалось шеи парня.

Парень отшатнулся, едва не свалившись с койки. Его глаза расширились.

— Тихо-тихо-тихо! — затараторил он, выставив ладони вперёд. — Не надо, пожалуйста, убери нож, я не хотел, я просто услышал, ты кричала, я подумал, может быть, тебе нужна помощь, я не знал, что ты так...

Он говорил без остановки, слова накладывались друг на друга, не складываясь в связные предложения. Элли слышала только отдельные обрывки — «кричала», «помощь», «пожалуйста, убери нож».

Она раздражённо выдохнула. Медленно, демонстративно убрала нож и положила его рядом с собой на одеяло.

— Ты кто? — спросила она. Голос был хриплым после сна, но твёрдым. — И какого чёрта ты здесь делаешь?

Она сверлила его взглядом.

— Это не то, что ты подумала, — начал он.

— Я ещё ничего не подумала, — перебила Элли. — Поэтому объясняй. Быстро.

Парень сглотнул. Собрался с духом. Выдохнул.

— Я Арис, — сказал он. — Прости, что разбудил.

Он замолчал, будто это объясняло всё. Элли ждала. Тишина затягивалась. Она начинала злиться — не сильно, но достаточно, чтобы захотеть снова взять нож.

— Я помню, как тебя зовут, пацан, — сказала она, устраиваясь на койке поудобнее. — Помню ещё с лаборатории П.О.Р.О.К.а. Ты бежал с нами.

Арис кивнул, и на его лице мелькнуло что-то вроде облегчения. Слабая, почти незаметная улыбка.

— Да, — сказал он. — Я тогда был с группой из другого сектора.

— И что дальше? — Элли не собиралась облегчать ему задачу. — Ты пришёл в мою комнату посреди ночи, потому что хотел представиться?

— Нет. — Арис кивнул вправо. — Моя комната по соседству.

Элли посмотрела на стену, потом снова на него.

— И?

— И я слышу, как ты кричишь, — сказал он. Голос стал тише. — Это... ужасно. Мне очень жаль, что тебе пришлось через это пройти.

Элли почувствовала, как что-то дёрнулось у неё внутри. Раздражение. О, нет, пронеслось у неё в голове. Только не жалость.

Она уже открыла рот, чтобы послать его куда подальше, но Арис, заметив, как изменилось её лицо, быстро добавил:

— Просто ты мне спать мешаешь.

Элли замерла. Посмотрела на него. Он выглядел смущённым — отвёл взгляд, потер шею, будто ему было неловко за свои слова.

— То есть ты пришёл разбудить меня, чтобы пожаловаться на то, что плохо спишь из-за меня? — переспросила она.

В её голосе прозвучало что-то новое. Удивление? Нет. Скорее, лёгкое любопытство. И даже отдалённое подобие юмора.

— Нет, — ответил Арис. — Я разбудил тебя, потому что мне сложно это слышать. Слышать, как тебе больно.

Он сказал это просто, без пафоса. И от этого стало только хуже.

— Ну извини, — буркнула Элли, отворачиваясь к стене. — Не могу контролировать свои сны.

Она замолчала. Он тоже.

— У тебя всё? — спросила она через несколько секунд. — Можешь идти. Я больше не буду кричать. Постараюсь.

Арис не двинулся с места. Элли услышала, как он возится в кармане, и повернула голову обратно. Он протягивал ей пластинку. Маленькую, блистерную, с несколькими таблетками внутри. Начатая упаковка — несколько ячеек пустовали. Элли перевела взгляд с пластинки на его лицо.

— Это от сновидений, — сказал Арис. — От кошмаров. Помогает спать спокойно.

Она взяла пластинку. В комнате было темно — только лунный свет из окошка под потолком падал на пол узкой полосой. Она поднесла блистер ближе к глазам, пытаясь разглядеть надписи.

— Откуда это у тебя? — спросила она, не поднимая головы.

Арис помолчал. Потом ответил:

— У меня тоже кошмары. Но не такие сильные. И намного реже. Когда я был в лаборатории, мне давали эти таблетки. А когда уходил, прихватил побольше.

Элли провела пальцем по пластику. Восемь таблеток осталось. Или семь? Она не стала считать.

— И как мне знать, что ты не даёшь мне какую-то отраву? — спросила она. Голос прозвучал спокойно, без подозрения — скорее, констатация факта. Она не доверяла никому. И он не должен был обижаться.

Арис посмотрел ей прямо в глаза.

— Довериться мне, — сказал он.

Элли ничего не ответила. Он посидел ещё минуту, потом встал.

— Спокойной ночи, Эл, — сказал он и направился к двери.

Дверь закрылась. Шаги в коридоре затихли.

Элли осталась одна. Она смотрела на пластинку, лежащую на одеяле. Довериться мне, — сказал он. Так, будто это было чем-то элементарным.

Она не доверяла даже себе. Своим решениям, своим чувствам, своим мыслям. Потому что именно они привели к тому, что Чак и Галли умерли.

Она перевернулась на спину, уставилась в потолок. Тишина давила на уши. Где-то далеко завывал ветер.

Она полежала ещё немного. Поворочалась. Сжала пальцами край одеяла.

Потом села, взяла пластинку, вытолкнула одну таблетку. Сунула в рот, проглотила — сухую, горькую, царапающую горло. Запила водой из кружки, которая стояла на тумбочке.

Легла обратно. Закрыла глаза.

И впервые за долгое время — за все эти месяцы — она уснула спокойно.