Odiamor

Этап 4: Депрессия

Торг не принёс облегчения. Он только вымотал её до костей.

Элли перестала считать шаги. Перестала смотреть на птиц. Перестала верить, что если сделать что-то правильно, то Галли и Чак вернутся. Потому что внутри, глубоко-глубоко, где-то под всеми «если бы», поселилась холодная, тяжёлая правда.

Они мертвы.

Она не произносила это вслух. Но однажды утром она проснулась и поняла: они не придут. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

Она лежала на кровати и смотрела в потолок целый час. Потом встала. Подошла к стулу у окна. Села.

И больше не вставала.

Первые два дня ребята не беспокоили её. Думали, что она просто устала, что ей нужно побыть одной. Но когда на третий день она не вышла ни к завтраку, ни к обеду, Ньют пошёл проверить. Он постучал. Никто не ответил.

— Елли? — позвал он.

Тишина.

Он открыл дверь. Она сидела на стуле, поджав ноги, и смотрела в окно. За окном была пустыня — бесконечные пески, которые тянулись до горизонта. Ветер гнал маленькие вихри пыли. Небо было бледно-голубым, почти белым от жары. Она не обернулась.

— Елли? — Ньют подошёл ближе. — Ты как?

Молчание. Она даже не моргнула. Он присел на корточки рядом, заглянул ей в лицо. Глаза были открыты, но пустые. Не грустные. Не злые. Просто пустые. Как у куклы.

— Ты меня слышишь?

Она медленно повернула голову. Посмотрела на него. И так же медленно отвернулась обратно к окну.

— Я не хочу есть, — сказала она. Голос был ровным, без интонаций. — Я не хочу пить. Я не хочу разговаривать. Я хочу сидеть здесь и смотреть.

— Смотреть на что?

— Ни на что.

Ньют открыл рот, закрыл. Он не знал, что сказать. Он видел такое однажды — одного из глэйдеров, который потерял брата в Лабиринте. Тот тоже застыл. Сидел в мастерской и смотрел на стену. Его кормили силком, пока он не начал понемногу вылезать. Но это заняло недели.

— Елли, пожалуйста, — попробовал Ньют. — Ты должна поесть.

— Не должна, — ответила она. — Ничего я не должна.

Дни потекли одинаковые, как песок в часах.

Элли сидела на стуле. Окно выходило на восток, и она видела, как встаёт солнце — сначала розовое, потом золотое, потом белое, выжигающее всё вокруг. К полудню свет становился невыносимо ярким, но она не отворачивалась. Смотрела прямо на солнце, пока глаза не начинали слезиться. Потом моргала и снова смотрела.

К вечеру небо темнело, становилось фиолетовым, почти чёрным. Звёзды высыпали на небо — сотни, тысячи. Она смотрела на них, не шевелясь. Иногда кто-то из ребят приносил еду. Ставил на тумбочку рядом.

— Поешь, — говорил Томас.

— Не хочу, — отвечала она.

— Хотя бы выпей воды.

— Не хочу.

Они уходили. Еда остывала. Сменялась новой едой. Элли не прикасалась ни к чему.

На пятый день Минхо пришёл с чашкой бульона. Поставил перед ней. Сел на пол, скрестив ноги.

— Я не уйду, пока ты не выпьешь.

— Тогда ты будешь сидеть здесь долго, — сказала она, не глядя на него.

— Я знаю. Мне некуда спешить.

Он просидел с ней три часа. Молча. Она смотрела в окно. Он смотрел на неё. Потом она медленно взяла чашку, сделала один глоток. Поставила обратно.

— Всё, — сказала она. — Уходи.

Он ушёл. Чашка так и осталась стоять — почти полная.

Тереза зашла один раз. Посмотрела. Сказала:

— Ты не единственная, кто потерял людей.

Элли не ответила. Тереза ушла.

И снова тишина.

Она перестала считать дни. Иногда она замечала, что на ней другая одежда — значит, кто-то переодевал её, пока она спала. Или она сама переодевалась, но не помнила этого. Всё смешалось в один бесконечный серый поток.

Она вспомнила книгу.

В Глэйде она перебирая старый хлам нашла книгу на самом дне ящика — потрёпанные «Сумерки» в мягкой обложке. Она прочитала её от скуки за две ночи, ржала над главной героиней, которая после расставания с вампиром легла на кровать и смотрела в потолок несколько месяцев.

— Какая же ты дура, — сказала тогда Элли Белле вслух. — Из-за парня лежать и не вставать? У тебя что, своей жизни нет?

Фрайпан, который чистил картошку рядом, хмыкнул:

— Ты просто никогда не любила по-настоящему. — Любила бы — всё равно не стала бы такой тряпкой, — отрезала Элли.

Сейчас она сидела на стуле у окна уже неизвестно какой день подряд. Не ела. Не говорила. Не спала по ночам — просто смотрела в темноту за стеклом, где ничего не было.

Она думала о Белле.

Вот ты какая, оказывается. Смеялась над ней, а сама — точно такая же. Только у неё был Эдвард, который жил где-то там и мог вернуться. А у тебя — нет. Твои не вернутся. Никогда.

Мысль пришла и ушла. Элли даже не вздрогнула. Боль была такой огромной, что перестала ощущаться.

На десятый день (или пятнадцатый? Она не знала) в комнату вошёл Томас. Она услышала шаги, но не обернулась. Шаги были тяжёлые, неуверенные. Томас подошёл и встал рядом.

— Элли, — сказал он. — Я должен тебе кое-что отдать.

Она не ответила. Она смотрела, как ветер гонит песок по пустыне. Маленькие волны, как на море, только жёлтые.

Томас помолчал. Потом достал что-то из кармана и осторожно взял её руку. Она не сопротивлялась. Он разжал её пальцы и положил на ладонь что-то тёплое, шершавое.

Дерево.

Элли медленно опустила взгляд. Фигурка. Маленький человечек, вырезанный из дерева. Грубоватый, но старательный — видно, что делал его человек, который хотел, чтобы он получился красивым. Руки, ноги, голова. Просто, почти по-детски. Но в каждой линии чувствовалось терпение и любовь.

Она замерла.

— Это Чак, — сказал Томас. Голос у него дрогнул. — Он вырезал это. Сказал, что делал для своих родителей. Хотел отдать им, когда мы выберемся.

Элли смотрела на фигурку. Её пальцы медленно сжались вокруг неё.

— Он дал мне это перед самым концом, — продолжал Томас. — Сказал: Если со мной что-то случится, отдай это Элли. Я не понял тогда. Думал, он просто боится. А потом...

Он замолчал, сглотнул.

Элли сидела не двигаясь. Фигурка лежала на её ладони, и она смотрела на неё, не мигая.

— Он сделал это для тебя, — тихо сказал Томас. — Всё время. Он говорил про родителей, но я думаю... я думаю, он знал, что не найдёт их. А тебя он нашёл. Ты была для него семьёй. И тогда случилось то, чего не было все эти дни.

Сначала просто одна слеза. Она скатилась по щеке Элли, упала на деревянного человечка и впиталась в тёмные волокна. Потом вторая. Третья. Она не всхлипывала, не кричала. Просто сидела и плакала — молча, беззвучно, пока слёзы текли ручьём.

Её пальцы гладили фигурку. Впервые за много дней, она чувствовала что-то, кроме пустоты. Это не было тепло. Это не было облегчение. Это была боль — острая, живая, настоящая. Боль от того, что Чак думал о ней в свои последние секунды. Что он вырезал эту фигурку ночами, когда все спали, вкладывая в неё надежду на встречу с теми, кого никогда не видел. А потом передумал. И отдал её ей.

— Дурак, — прошептала Элли. — Зачем ты сделал это? Зачем не оставил себе?

Но она знала зачем. Томас стоял рядом, не зная, что делать. Он хотел обнять её, но боялся. Вместо этого он просто сказал:

— Элли, нам нужно идти.

— Что?

— П.О.Р.О.К. не собирается нас отпускать. Если не уйдём сейчас – умрём здесь. Мы нашли выход — через задний коридор, там дверь на улицу. Минхо уже проверил. Уходим через час, пока охрана меняется.

— Уходите, — равнодушно сказала Элли. Томас подошёл ближе, встал перед ней, загораживая окно. Наклонился, заглянул в глаза.

— Нет. Ты идёшь с нами.

— Зачем? — Затем, что Чак не для того отдал тебе эту фигурку, чтобы ты сдохла здесь. Затем, что Галли... — он запнулся, но продолжил, — Галли не для того сказал тебе то, что сказал. Ты не останешься здесь.

Элли медленно подняла на него глаза.

— Том, мне всё равно.

— А мне нет, — отрезал он. — Ты нужна нам. Ты нужна мне. Я не брошу тебя здесь, поняла?

Она молчала.

Томас выдохнул, взял её за плечи, приподнял со стула. Ноги у неё подкосились — она слишком долго сидела. Он подхватил её, поставил на пол, придержал, пока она не выпрямилась.

— Я не могу идти.

— Сможешь. Сначала будет тяжело, потом разойдёшься.

Он обхватил её за талию и почти потащил к двери. Элли не сопротивлялась. Она просто переставляла ноги, как робот — механически, без желания. В одной руке она всё ещё сжимала фигурку. Томас открыл дверь, выглянул в коридор — никого.

— Пошли, — шепнул он и потянул её за собой.

Они прошли мимо комнаты Ньюта, мимо лестницы, свернули в боковой коридор, где горела только каждая третья лампа. В конце уже ждали Минхо, Ньют и Тереза, Фрайпан и ещё несколько парней.

— Живая? — спросил Минхо, глядя на Элли.

— Почти, — ответил Томас.

Элли стояла, прислонившись к стене. Она слышала их слова, но они доходили до неё как сквозь вату. Ей было всё равно, куда бежать. Всё равно, поймают их или нет.

— Пора, — сказал Минхо и толкнул дверь.

Она выходила на улицу. Ночь. Холодный ветер. Песок под ногами. Где-то вдалеке завыла сирена — их заметили.

— Бегом! — крикнул Томас и рванул вперёд, таща Элли за собой.

Она побежала.

Просто её ноги побежали сами — на автомате. Лёгкие горели — после недель без движения бежать было невыносимо. Она спотыкалась, падала, Томас поднимал её, и они бежали дальше.

Позади слышались крики, выстрелы — в воздух, предупредительные. Кто-то из охраны орал в рацию.

— Сюда! — Минхо свернул между скал.

Они бежали, пока крики не стихли. Пока пустыня не поглотила их полностью. Когда они остановились — за каким-то полуразрушенным зданием, где их не было видно — Элли рухнула на песок. Грудь ходила ходуном, горло раздирал кашель.

Она закрыла глаза.

Она не знала, зачем бежала. Не знала, что будет дальше. Но она была здесь — живая, на песке, под открытым небом. И впервые за долгое время она не хотела, чтобы всё кончилось. Но и жить — тоже не хотела. Она просто была.