Odiamor

Элли лежала на кровати в медотсеке и чувствовала, как скука разъедает её изнутри. В комнате пахло йодом, металлом и спиртом. Сейчас Алби здесь не было, Томас лежал на соседней койке, и тишина давила так, что хотелось кричать.

Клинта не было с самого утра — он ушёл помогать Фрайпану разбирать завалы на кухне, надеясь отыскать хоть какие-то припасы. Галли отпустил всех отдыхать после того, что случилось ночью, но отдых не получался. Стены медотсека сжимались, потолок нависал, и единственным звуком было тяжёлое, прерывистое дыхание Томаса.

Он всё ещё был без сознания. Не подавал признаков, что ситуация становится лучше. Лишь иногда вдыхал резко, часто, будто задыхался во сне. Элли смотрела на него, на капельницу, на бледное лицо, и внутри всё сжималось от беспомощности.

Что, если он не очнётся? Что, если Тереза ошиблась и противоядие не сработает?

Хотелось уснуть. Перестать думать, перестать анализировать, перестать прокручивать в голове каждую секунду той ночи. Но не получалось. Она смотрела в окно на обломки, которые остались от Глэйда. От её дома. Сердце больно сжималось, к горлу подступал комок, и она сглатывала, сглатывала, сглатывала, но он не уходил. Сзади послышалось тихое:

— Элли?

Она не услышала. Слишком глубоко ушла в свои мысли. Тогда ей на плечо легла тёплая рука. Голос окликнул снова, громче:

— Всё нормально?

Она дернулась, будто от огня. Резко обернулась, сердце ухнуло куда-то вниз, но когда увидела, кто перед ней, плечи расслабились, и она выдохнула.

Чак. Выглядел он не очень — глаза красные, под глазами круги, губы сжаты в тонкую линию. Будто вот-вот расплачется, но держался. На щеке темнела грязь, волосы спутались, на рубашке — пятна, которые она сначала приняла за грязь, но потом поняла: кровь. Не его. Её.

— Да, всё хорошо, — Элли выдавила улыбку. — А ты почему здесь? Почему не отдыхаешь?

Чак преувеличенно округлил глаза, и в этом жесте мелькнуло что-то от прежнего Чака.

— Ты что? Как я мог к тебе не зайти?

Элли улыбнулась шире, похлопала рукой по кровати рядом с собой. Чак забрался на край, осторожно, будто боялся сломать что-то. Кровать скрипнула, и он замер на секунду, но Элли только кивнула, показывая, что всё в порядке.

Элли смотрела, как Чак крутит в пальцах край одеяла, как теребит нитку, которая вылезла из шва. Ей хотелось сказать что-то, что сделает его прежним, но слов не было. Тишину нарушил тихий всхлип.

— Элли... — голос Чака сорвался, задрожал. — Галли говорит, что это всё Томас. Что если бы он не пришёл, стены бы не открылись. Что Алби был бы жив.

Он говорил, и слова вылетали сбивчиво, будто он боялся, что если остановится, то не сможет продолжить. Глаза его наполнились слезами, но он держался, смотрел куда-то в стену, не на неё.

— Но ведь это я виноват. Ты же видела. Алби ударил того гривера топором... Если бы я просто...

Он вдруг закрыл лицо руками, и плечи его затряслись. Всхлипы вырывались глухие, приглушённые, будто он пытался их спрятать.

— Он вытащил меня, а сам... его просто утянуло в темноту. Это должен был быть я. Я бесполезен здесь, а он... он был всем.

Элли резко подалась вперёд, перехватила его запястья, убрала руки от лица. Смотрела на него так пристально, что Чак замер, перестал всхлипывать. Его глаза были мокрые, красные, нос распух, и он выглядел таким маленьким, таким потерянным, что у неё самой защипало в глазах.

— Послушай меня внимательно, — сказала она твёрдо. — В Глэйде нет слова «бесполезный». Алби не считал тебя таким. Он видел в тебе то, что мы все боимся потерять — свет. Слышишь? Он выбрал тебя. Он не совершил ошибку, Чак. Он совершил поступок вожака.

Она притянула его к себе, позволяя спрятать лицо у неё на плече. Гладила по голове, чувствуя, как его слёзы пропитывают ткань её рубашки. Пальцы путались в тёмных кудрях, и она шептала что-то успокаивающее, сама не понимая что. Он дрожал и она держала его, пока дрожь не утихла.

Через несколько долгих минут он немного отстранился, вытер нос рукавом. Посмотрел на неё, всё ещё шмыгая.

— Ты правда думаешь, что он не жалел? В ту секунду, когда гривер его схватил...

— Я знаю это, — Элли слабо улыбнулась. В глазах стояли слёзы, но она не позволяла им упасть. — И теперь ты должен жить за двоих. За себя и за него. Ты должен выйти из этого Лабиринта, понимаешь? Иначе всё, что он сделал, будет зря.

Чак долго молчал, глядя на свои грязные пальцы, на содранную кожу, на заусенцы. Потом тихо спросил:

— А если мы не выберемся? Если Галли прав и Томас всё испортил?

Элли бережно взяла его лицо в свои ладони, заставила смотреть на неё.

— Мы выберемся, — сказала она. — Мы это сделаем ради Алби. И ради тебя. Слышишь? Ты увидишь, что там, за стенами. Ты найдёшь своих родителей. Обещай мне, что не перестанешь в это верить.

Чак шмыгнул носом и наконец кивнул. Обнял её в ответ со всей силы, на которую был способен — неловко, по-детски, но искренне. Элли отстранилась первой. Посмотрела на него, на покрасневшие глаза, на мокрые щёки, на грязную рубашку.

— Ты выглядишь ужасно, — сказала она. — Тебе стоит поспать.

Чак возразил, и в голосе его прорезалась привычная упрямая нотка:

— Ну ты тоже выглядишь плохо, но ты же не спишь.

Элли подняла брови, удивлённо, с лёгкой улыбкой.

— Эй, ты знаешь, что девушкам нельзя такое говорить?

Чак засмеялся. Впервые за день. Даже лицо у него будто просветлело, с глаз сошла эта тяжёлая пелена. Он засмеялся, и Элли вдруг вспомнила, каким он был до всего этого — шумным, вездесущим, вечно попадающим под ноги.

Он попрощался и ушёл, оставив дверь приоткрытой. Элли снова уставилась в окно. Обломки, пепелище, серое небо. Всё то же самое. Но на душе стало чуть легче.

Скрип двери. Тяжёлые шаги остановились возле её кровати. Ей даже не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто пришёл. Она узнавала его походку ещё до того, как могла бы объяснить почему.

Галли.

Она улыбнулась — слегка, всего кончиками губ, — и развернулась к нему.

Он не произнёс ни слова приветствия. Просто наклонился и решительно подхватил её на руки.

— Ты что творишь? — возмутилась она, упираясь ладонями в его плечи. — Поставь меня на место, я не мешок с удобрениями.

Галли даже не замедлил шаг. Уверенно направился к выходу, и на его лице на мгновение промелькнула вымученная, сухая усмешка.

— Тебе уже наверняка осточертело пялиться в эти четыре стены за целый день, — бросил он, переступая порог. — Так что успокойся хоть ненадолго.

Элли замерла, подавив очередное возражение. Просто кивнула, соглашаясь. Снаружи Глэйд выглядел пугающе. Она старалась не смотреть на разрушения — на почерневшие остовы хижин, на разбросанные повсюду обломки дерева, на личные вещи парней, втоптанные в грязь. Везде валялись осколки, щепки, куски ткани. Пахло гарью и сырой землёй. Где-то в стороне виднелась груда обгоревших досок — то, что осталось от кухни, где она провела столько дней, нарезая овощи и слушая байки Фрайпана.

Галли нёс её на удивление аккуратно. Сменил привычную тяжёлую походку на осторожные, плавные шаги. Внимательно следил, чтобы не задеть её раненую ногу, не причинить лишней боли. Она чувствовала, как напряжены его руки, как осторожно он её прижимает, будто боится сломать.

Они миновали площадь и углубились в лес. Тени деревьев укрыли их от серого неба, воздух стал влажным, пахло зеленью и мхом. Здесь, в лесу, разрушения были не так заметны. Природа жила своей жизнью, не обращая внимания на то, что случилось с их домами.

Галли нёс её, пока они не вышли на небольшую поляну, которая густой стеной кустарника будто отгораживала чащу от остального Глэйда.

Он бережно опустил её на высокую, сочную траву и сам сел рядом, тяжело откинувшись спиной на ствол старого дуба.

Выдохнул, прикрыл глаза на секунду. Только сейчас Элли смогла по-настоящему его рассмотреть. Галли выглядел паршиво. Под глазами залегли глубокие тёмные мешки, плечи были напряжены до предела, в каждом движении чувствовалась усталость . Он казался старше на несколько лет после этой ночи. Рубашка его была порвана на плече, на костяшках — ссадины, которые он даже не удосужился перевязать.

Какое-то время они говорили ни о чём. О душном воздухе, о странной тишине леса, о том, что птицы до сих пор не вернулись в свои гнёзда после вчерашнего. Галли отвечал односложно, но Элли чувствовала, что ему просто нужно быть здесь. Рядом. Не в медотсеке, не среди обломков.

— Слышишь? Тишина. Раньше в Глейде всегда было шумно.

— Раньше, — повторил он глухо.

Спокойствие длилось недолго.

— Видел, как Чак выходил от тебя, — внезапно произнёс Галли. Он не сводил глаз с далёких стен Лабиринта, которые виднелись сквозь просветы в деревьях. Голос его был ровным, но Элли чувствовала напряжение в нём.

— Он приходил, — тихо подтвердила Элли, перебирая пальцами травинки. — Сказал, что я выгляжу не очень. Ты тоже так думаешь?

— Нет, — Галли смотрел куда-то вдаль, лишь бы не на девушку. — Я думаю, что ты всегда выглядишь хорошо.

Кончики его ушей покраснели. Элли улыбнулась, но улыбка вышла грустной. Она видела, как он старается, как пытается быть собой, но внутри него что-то надломилось. И это что-то пугало её больше, чем гриверы.

Некоторое время они молчали. Ветер шуршал листвой, где-то далеко стучал дятел, и эти звуки казались неестественно мирными после того ада, который они пережили. Элли смотрела на небо, пробивающееся сквозь кроны, и думала о том, что ещё ночью они бежали, спасая свои жизни, а сейчас сидят здесь, и мир вокруг будто ничего не заметил.

— Мальчик раздавлен, Галли, — сказала она наконец. — Он чувствует себя виноватым в смерти Алби. Считает, что тот погиб из-за него.

Галли резко повернул к ней голову. Глаза сузились, челюсть сжалась. Напряжение, которое она чувствовала в нём всё это время, выплеснулось наружу.

— Если кто здесь и виноват, то это Томас, — процедил он. В голосе снова зазвучала привычная сталь, холодная и твёрдая. — Этот сопляк принёс это в наш дом.

— Галли, перестань, — Элли нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает протест. — Если бы не Томас, я бы сейчас тоже была мертва. Он помог мне, когда на меня напал гривер.

— Да неужели? — Галли резко подался вперёд. Глаза вспыхнули злым огнём. — Если бы не Томас, гриверы вообще не напали бы! Стены закрывались три года, Эл. Три года! А теперь посмотри вокруг.

Он развёл руками, обводя поляну, лес, разрушенный Глэйд за деревьями. Жест был резким, почти агрессивным.

— Это его вина.

— Это неправда! — выкрикнула она, забыв о боли в ноге, пытаясь приподняться. — Лабиринт меняется сам по себе, создатели меняют правила, а не Томас! Ты просто ищешь того, на кого можно свалить свой страх!

— Мой страх? — Галли почти рычал. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её. Она видела, как блестят его глаза, чувствовала его дыхание, горячее, сбитое. — Я защищаю это место, пока ты распускаешь нюни над этим новичком! Он убил Алби своим появлением, и ты это знаешь!

— Ты ведёшь себя как последний придурок, Галли! — Она уже не контролировала голос. В груди всё кипело, рвалось наружу. — Томас — единственный, кто даёт нам надежду на выход, а ты просто хочешь запереться тут и ждать, пока нас всех перебьют по одному!

— Заткнись, Эл! — рявкнул он, перебивая её на полуслове.

— Ещё чего! — не уступала она, задыхаясь от возмущения. — Ты не смеешь мне...

Договорить она не успела. Галли резко подался вперёд, обрывая спор, и накрыл её губы своими.

Поцелуй был резким, собственническим, отчаянным. В нём не было и капли нежности — только накопленная ярость, усталость и та дикая, первобытная привязанность, которую он не умел выражать иначе. Галли положил свои широкие ладони ей на талию, сминая пальцами ткань рубашки и притягивая её к себе так сильно, что она почувствовала лихорадочный стук его сердца. Он целовал её жадно, грубо, будто пытался выместить весь свой страх и боль в этом единственном движении.

Элли замерла от неожиданности. Глаза расширились, руки повисли в воздухе. Но уже через секунду она ответила на поцелуй — с той же страстью, с той же горечью. Пальцы вцепились в его рубашку, притягивая ближе, ещё ближе. Не хватало воздуха, но плевать.

Она чувствовала, как его руки дрожат на её талии, как он прижимает её к себе, будто боится, что она исчезнет.

Это ощущалось как прощание. Галли целовал её так, будто запоминал вкус её губ перед тем, как окончательно погрузиться в ту тьму, которую он уже запланировал для Томаса и Терезы. Его пальцы впивались в её спину, дыхание сбивалось, и в этом поцелуе было всё — и злость, и отчаяние, и то, что он никогда не умел говорить словами.

Когда он наконец отстранился, оба тяжело дышали. Галли уткнулся лбом в её лоб, не открывая глаз.

— Я не могу тебя потерять, — выдохнул он хрипло. — Ты понимаешь? Не могу.

Элли молчала. Смотрела на его закрытые глаза, на сжатые губы, на напряжённые скулы. Внутри всё кипело, бурлило, но слов не было. Она чувствовала, как его руки всё ещё сжимают её талию, как он не отпускает.

— Тогда не делай глупостей, — сказала она наконец. Голос её был тихим, но твёрдым. — Не выгоняй Томаса. Не становись тем, кем ты не являешься.

Галли открыл глаза. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Что-то дрогнуло в его лице — сомнение, боль, надежда. Она видела, как он борется с собой, как внутри него сталкиваются две стороны. Но он ничего не сказал. Только отстранился, сел рядом, прислонился спиной к дереву и уставился в небо. Элли опустила голову ему на плечо.

— Ты знаешь, что ты невыносим?

— Знаю.