Odiamor

Элли сидела на кухне и смотрела на пустую дверь. Галли не пришёл на завтрак. Не пришёл и на обед. Она перемыла всю посуду, перебрала крупу, почистила овощи на ужин, но мысли всё равно возвращались к нему. К тому, как он стоял в дверях её хижины. К его рукам на её талии. К поцелую, от которого до сих пор горели губы.

От мыслей отвлекал Томас. Он притащил с собой Чака, и с тех пор они не замолкали ни на минуту. Томас строил теории о выходе из Лабиринта, размахивал руками, чертил что-то пальцем на столе. Чак слушал с открытым ртом, поддакивал, задавал вопросы.

— А если стены движутся не хаотично? — говорил Томас, усевшись на лавку и положив локти на стол. — Если в этом есть закономерность?

— И что тогда? — Чак подпрыгивал на месте, не в силах усидеть спокойно.

— Тогда можно предсказать, где окажется выход.

Элли слушала краем уха, нарезая овощи для рагу. Ей нравилась его уверенность, даже если сама она в успех верила с трудом. Томас пытался помочь с готовкой — взял нож, взялся за лук, но через минуту у него потекли слёзы, а кусочки лука были неровными и разными по размеру.

— Томас, — сказала Элли, глядя на его старания. — Ты хороший парень, но с готовкой у тебя не очень.

Он не спорил. Пересел на лавку, устроился поудобнее и продолжил спорить с Чаком о том, есть ли у гриверов слабые места.

Фрайпан почти всё время был в медотсеке. Алби был его близким другом, и он не отходил от него, только иногда забегал на кухню проверить, как идут дела. Элли видела, как он устал, как тяжело ему каждый раз смотреть на неподвижное тело главы.

— Фрай, иди к Алби, — сказала она, когда он в очередной раз появился на пороге. — Я справлюсь.

Фрайпан кивнул, благодарно сжал её плечо и ушёл. Элли смотрела ему вслед, потом перевела взгляд на Томаса, который всё ещё что-то рассказывал Чаку, и подумала, что хорошо, что они здесь. Хорошо, что есть с кем поговорить, есть кого покормить, есть о ком заботиться. Но всё равно внутри было пусто. И эта пустота имела имя.

Ньют последние дни был сам не свой. Элли замечала, как он ходит мрачный, почти не улыбается, разговаривает односложно. Когда она подходила к нему, он находил повод уйти. Когда сидела с Томасом, она чувствовала его взгляд — тяжёлый, напряжённый. Она пыталась заговорить с ним несколько раз, но он отделывался короткими фразами и исчезал.

Она не понимала, что происходит. Ньют был её другом с первых дней. Он помогал ей освоиться, объяснял правила, защищал от Галли в те времена, когда тот цеплялся к ней при каждом удобном случае. А теперь он будто воздвиг между ними стену.

Томас отложил в сторону карту Лабиринта, которую выпросил у Минхо, и посмотрел на Элли.

— Я хочу снова вернуться туда.

— Ты уверен? После того, что случилось с Беном и Алби...

— Поэтому и хочу. Мы должны понять, что там происходит. Если мы ничего не сделаем, станет только хуже.

Элли помолчала. Слова Галли о том, что Томас нарушает правила, что неизвестно, как поведут себя гриверы после того, как убили одного из них, всё ещё звучали в голове. В них был смысл. Она не хотела в этом признаваться, но он был.

— Галли говорил...

— Я знаю, что говорит Галли, — перебил Томас. — Но я в любом случае предпочту действие бездействию.

Он встал, подошёл к ней и обнял.

— Всё будет хорошо, — сказал он. — Я вернусь.

Элли осталась на кухне одна и тишина навалилась на неё тяжело, давяще. Она сидела и чувствовала, как внутри нарастает злость.

На Галли. На его молчание. На то, что он решил за них обоих. На то, что он даже не нашёл сил посмотреть ей в глаза после того поцелуя. На то, что она думает о нём каждую минуту, а он делает вид, что ничего не было.

Значит, так, Галли? Ты решил игнорировать меня? Что ж, я тоже так буду.

Она ждала, что он подойдёт. Скажет хоть что-то. Объяснит. Но он не подходил.

Ты настоящий трус.

Томас, Минхо и ещё трое бегунов отправились в Лабиринт к тому месту, где был убит гривер. Элли узнала об этом от Чака, который прибежал на кухню запыхавшийся и взволнованный.

— Они нашли что-то! — крикнул он. — Какой-то прибор! Томас сказал, на нём буквы!

Она не пошла смотреть. Осталась на кухне, делая вид, что занята делом. Но когда вечером Минхо показал ей прибор — с надписью П.О.Р.О.К, те же буквы, что на ящиках с припасами, — внутри всё сжалось.

В хижине бегунов Минхо разложил на столе карты. Томас склонился над ними, водил пальцем по линиям, пытаясь уловить закономерность.

— Я пробежал весь Лабиринт, — сказал Минхо. — Каждый коридор, каждый тупик. Выхода нет. Секции меняются каждую ночь, но есть последовательность.

— И что это за последовательность? — спросил Томас.

— Секции открываются по кругу. Всегда в одном порядке. Первая, третья, шестая, вторая... — Минхо показал на карте. — Но есть ещё кое-что.

Он достал прибор, вытащенный из гривера.

— На нём цифра семь. И как раз в ту ночь, когда мы нашли этого гривера, была открыта седьмая секция.

Томас поднял голову, встретился взглядом с Минхо.

— Ты думаешь, это не случайно?

— Не знаю. Но впервые за три года у нас есть что-то, кроме стен и карт.

Галли не знал, что делать.

Он сидел в своей хижине, смотрел на стены и чувствовал слишком много всего. Раньше его чувства были простыми: раздражение, когда кто-то тупил. Злость, когда нарушали правила. Радость, когда после тяжёлого дня можно было сесть с парнями у костра и выпить, не думая о завтрашнем дне.

Теперь всё смешалось. С появлением сначала Элли, потом Томаса внутри него поселился хаос, который он так ненавидел.

С Томасом всё было ясно. Просто сопляк, который считает, что может устанавливать свои порядки. Который лезет туда, куда не просят и нарушает правила. Единственное чувство, которое вызывал у него этот новичок — ненависть. И желание поставить его на место. Твёрдое, ясное, не вызывающее сомнений.

Но Элли... с ней всё было сложнее.

Слишком долго он пытался делать вид, что ничего не чувствует. Убеждал себя, что это просто потому, что она единственная девушка. Что любой на его месте реагировал бы так же. Что это пройдёт.

Не прошло.

Но Лабиринт не место для чувств. Он знал это лучше других. Никто не знает, что будет завтра. Сегодня ты строишь планы, а завтра гривер ужалил твоего друга, и его отправляют в Лабиринт, потому что другого выхода нет. Сегодня ты держишь её за руку, а завтра... он не хотел думать, что будет завтра.

Пусть будет с Томасом, если ей так хочется, — думал он. — Я выдержу.

Но кулаки всё равно сжимались при мысли, что она может быть с кем-то другим. Не с ним. Аргументы, которые он выстраивал в голове, не работали. Становилось только хуже. И он решил, что лучшим решением будет вообще не видеться с Элли. Так больнее, но проще. Со временем она забудет. Со временем и он забудет.

А ещё ему было страшно. Страшно посмотреть ей в глаза после того поцелуя, который перевернул в нём всё. После того, как он огромным усилием заставил себя остановиться, потому что боялся, что не сможет прерваться снова.

Что он увидит в её глазах? Презрение? Пустоту?

Он не был готов к ответам. И потому выбрал молчание.

В медотсеке было тихо, когда Тереза открыла глаза. Томас сидел рядом, ждал. В ней было что-то знакомое, что-то, что он чувствовал, когда смотрел на неё.

— Ты меня узнаёшь? — спросила она, и голос её был слабым, но глаза смотрели вполне осмысленно.

— Ты из моих снов, — ответил Томас. — Я видел тебя. Ты говорила, что всё изменится.

Она пошарила рукой под одеялом, нащупала что-то в кармане своей одежды. Достала две маленькие ампулы. На стекле была та же гравировка: W.C.K.D.

— Они были у меня, когда я очнулась в лифте, — сказала Тереза. — Я не знаю, что это. Но, наверное, это должно помочь.

— Алби, — Томас повернулся к Фрайпану, который сидел в углу, не сводя глаз с тела главы. — Это может спасти его.

Фрайпан покачал головой.

— Мы не знаем, что это. Это может быть ядом. Может, это то, из-за чего Бен сошёл с ума.

— А если это лекарство? — Томас подошёл к нему. — Если ничего не делать, он умрёт. Хуже уже не будет.

Фрайпан молчал долго. Смотрел на Алби, на его бледное лицо, на ровное, почти не заметное дыхание. Потом кивнул.

— Делай.

Томас взял ампулу, встряхнул, вскрыл. Ввёл содержимое в вену на руке Алби. Прошла минута. Другая. Алби не двигался.

— Ничего не изменилось, — прошептал Фрайпан.

— Подожди, — сказала Тереза.

Ещё минута. Цвет лица стал чуть лучше. Фрайпан подошёл, взял его за руку, проверил пульс.

— Пульс ровнее, — сказал он удивлённо. — Кажется, помогает.

Вечером Элли подсела к Томасу и Ньюту у костра. Томас что-то рассказывал про сегодняшний поход в Лабиринт, но Элли не слушала. Она смотрела на Ньюта. Всё его лицо было напряжённым, и когда Элли села рядом с Томасом, он заметно сжался.

Что с тобой, Ньют?

— Томас, — сказала она, повернувшись к парню. — Могу я поговорить с Ньютом наедине?

Томас посмотрел на неё, перевёл взгляд на Ньюта, пожал плечами.

— Конечно.

Элли и Ньют остались вдвоём. Она молчала, ждала, что он скажет первым. Он молчал.

— Что случилось, Ньют? — спросила она наконец. Голос дрогнул, стал громче, чем она хотела. — Я считала тебя своим другом.

Ньют поднял голову. Несколько парней, сидевших неподалёку, обернулись, но быстро отвели взгляды.

— Я и сейчас твой друг, Елли, — сказал он.

— Уверен?

Он молчал. Смотрел куда-то под ноги, на песок, на угли, выпавшие из костра. Куда угодно, только не на неё.

— После того как появился Том, ты будто с цепи сорвался, — продолжала Элли. — Я понимаю, ты хочешь с ним дружить, и я не имею ничего против. Но разве я сделала что-то плохое?

— Я такого не говорил, — тихо сказал Ньют. — Но я вижу, как ты смотришь на меня. Будто я забрала у тебя что-то. В глазах его горело что-то, чего Элли раньше не видела.

— А разве это не так?

— Ты о чём?

— Томми всё время рядом с тобой, — сказал Ньют. — Думаешь, этого никто не видит?

— При чём тут это? Ньют молчал. Элли чувствовала, как внутри закипает злость. На непонятные намёки, на его отстранённость, на то, что он заставляет её вытягивать из него каждое слово.

— Хочешь знать, почему он со мной? — спросила она.

— Да, хочу, — рявкнул Ньют и тут же пожалел об этом. Голос получился слишком резким, слишком злым. Она не заслужила такого.

Элли не отшатнулась. Она подняла рукав рубашки и показала браслет на запястье.

— Видишь?

— И что?

— А то, что такой же есть у Томаса. Мы пытаемся выяснить, почему. Создатели явно не просто так оставили эту вещь.

Ньют не слушал. Всё это казалось ему отговорками. Она просто не хотела говорить правду.

— Он нравится тебе, да? — спросил он. Голос стал тихим, почти неслышным.

Элли округлила глаза.

— Ты головой ударился?

— Просто признайся, — сказал Ньют. — Скажи мне правду.

— Нет, конечно нет. Он просто друг, как и ты. С чего ты это взял?

Ньют смотрел на неё долго. В её глазах не было лжи. Не было утайки. Только удивление и обида, что он мог так подумать. Он спрятал лицо в ладонях.

— Прости, — сказал он. — Прости меня, Елли. Я был дураком. Я думал, что вы с Томми... что вы вместе.

Элли покачала головой, наклонилась к нему, шепнула на ухо с улыбкой:

— Он не в моём вкусе. Ньют поднял голову, и на лице его появилась слабая улыбка.

— О, и кто же в твоём вкусе? — спросил он с усмешкой. — Уж не тот ли парень, для которого ты выпрашивала у меня ключи?

— Ньют! — Элли мгновенно покраснела. Щёки горели, и она знала, что это заметно.

— Так я угадал, не так ли?

Улыбка сошла с её лица.

— Там всё сложно, — сказала она тихо. — Не спрашивай.

Ньют хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого он обнял её, крепко, и бросил взгляд в сторону, где сидел Галли. Их глаза встретились на секунду. Галли быстро отвёл взгляд, сделал вид, что смотрит на огонь, но Ньют заметил. И понял, что его догадка была верна.

Галли хотел подойти к ней. Каждая клетка тела кричала, что нужно подойти, объяснить, сказать, что он не хотел её игнорировать, что он боится, что он не умеет по-другому. Но он помнил, что обещал себе. Оставить её в покое.

Утром Минхо и Томас ушли в Лабиринт. Элли узнала об этом от Чака, который прибежал на кухню, чтобы рассказать, что они идут в седьмой сектор — туда, где нашли прибор.

Они вернулись ближе к вечеру. Уставшие, грязные, но живые. Элли выдохнула, когда увидела их в воротах. Томас что-то возбуждённо рассказывал Минхо, размахивал руками, показывал на стены Лабиринта.

Вечером за ужином она узнала, что они нашли выход. Или то, что могло быть выходом. Лазерное устройство сканировало их, а потом проход закрылся, а Лабиринт начал меняться быстрее обычного.

— Мы были в двух шагах, — сказал Томас, и голос его звучал глухо. — Но мы успели вытащить прибор. Он пищал, когда мы подошли. Значит, это что-то значит.

— Что? — спросил Чак.

— Не знаю, — признался Томас. — Но мы узнаем.

Поздно вечером в медотсеке Алби открыл глаза.

Элли стояла у входа, держалась за дверной косяк, и смотрела, как Фрайпан наклоняется к нему, как Томас подходит ближе. Ньют был рядом.

Алби говорил медленно, с трудом подбирая слова. Глаза его были мутными, но взгляд — тяжёлым, осмысленным.

— Они... — прошептал он. — Они не дадут никому выбраться.

— Кто? — спросил Томас.

Алби посмотрел на него. Долго. Так долго, что Элли стало не по себе.

— Ты, — сказал он. — Ты был их любимчиком.

В медотсеке стало тихо. Томас отступил на шаг, как будто его ударили. Элли перевела взгляд на Терезу. Та стояла у стены, бледная, и смотрела на Томаса. В её глазах было что-то, чего Элли не могла прочитать. Но она знала: Тереза знает больше. Знает то, что не говорит.

Элли смотрела на Томаса, и слова Алби врезались в память. Ты был их любимчиком.

Что это значит? Что он знает? Почему он здесь?

Она развернулась и вышла. Не сказав никому ни слова. Ей нужно было побыть одной. Нужно было подышать.

Она шла, не разбирая дороги. Мысли бежали слишком быстро, чтобы она могла удержать хоть одну.

Она врезалась в Галли, не заметив его в темноте. Подняла голову. Он смотрел на неё. В тусклом свете, падающем из окон медотсека, его лицо было напряжённым, глаза — тёмными. Он смотрел и не отводил взгляда. Она тоже. Секунду. Две.

Вот упрямый осёл, пронеслось у неё в голове. Что ж, ладно, я тоже не буду ничего говорить.

Она уже хотела уйти, когда он схватил её за руку.

— Подожди. Не уходи.

Элли остановилась. Смотрела на него, ждала. Галли провёл рукой по волосам, взъерошил их, как делал всегда, когда не знал, что сказать.

— Извини меня, — начал он. — Ну... за то, что я сделал. За тот поцелуй.

Элли замерла. Он извиняется. Он жалеет о том, что поцеловал её. Вся злость, вся обида, все дни, когда она ждала, надеялась, думала о нём — всё выплеснулось наружу.

— Уж за это не стоит извиняться, — сказала она. Голос дрожал. — Лучше извинись за то, что ты жалкий трус.

— Это я трус? — Галли опешил. Он ожидал чего угодно, но не этого.

— Знаешь что? — начала Элли, и голос её сорвался на крик. — Ты игнорировал меня несколько дней! А теперь решил извиниться за поцелуй? Да это было лучшим, что случалось со мной за последнее время!

Она замолчала. Выдохнула. Голос стал тише.

— Но, видимо, для тебя это ошибка.

Она высвободила руку, развернулась, чтобы уйти, но не успела сделать и шага. Галли обнял её. Крепко, так, что она не могла пошевелиться.

— Отпусти, — сказала она, пытаясь вырваться. Больше для вида, чем на самом деле. — Вдруг кто-то увидит.

— Пусть видят, — ответил он. Голос был глухим, сдавленным. — Я больше не хочу тебя отпускать.