Odiamor

После того вечера, когда он признал свои чувства, Галли стал нагружать себя работой. Он вставал затемно, когда солнце ещё не касалось верхушек стен, и уходил на стройку. Возвращался, когда все уже расходились по хижинам. Сверхурочно, с раннего утра до позднего вечера, он пытался убить в себе даже мысли. Вколотить их в доски, забить гвоздями, завалить брёвнами.

Но чувства забрались слишком глубоко. Как сорняк, который вырезаешь, выкапываешь — а он всё равно прорастает, пускает корни туда, куда не добраться.

Даже Чак заметил, что Галли стал уходить в себя. Он приходил на стройку, крутился рядом, задавал вопросы, на которые раньше получал ответы. Теперь Галли отмахивался, говорил, что занят, что некогда. Но Чак не боялся. Он просто стоял рядом, молчал, смотрел, как Галли забивает гвозди, и ждал, когда тот заговорит первым. Этот мелкий совсем его не боялся, хотя даже подчинённые Галли побаивались его вспыльчивого нрава.

— Ты какой-то грустный, — сказал Чак однажды, сидя на бревне и наблюдая, как Галли строгает доску.

— Уставший.

— А чего уставший?

— Работы много.

— А почему ты так много работаешь?

— Потому что я старший, — отрезал Галли. — Вопросы закончились?

Чак вздохнул, но спорить не стал. Слез с бревна и ушёл к кухне. Галли проводил его взглядом, потом снова взялся за доску.

Элли помогала Фрайпану готовиться к празднованию сбора урожая. С утра на кухне кипела работа: они вместе готовили много блюд. Запечённый поросёнок, рагу из крольчатины, кукурузный пирог, салаты из свежих овощей, початки кукурузы, запечённые на гриле до золотистой корочки. Элли очень старалась — это был её первый праздник в Глэйде, и ей хотелось сделать всё идеально.

К вечеру запахи с кухни разносились по всей поляне. Парни, закончившие работу, потянулись к костру. Бегуны вернулись из Лабиринта, и среди них Элли заметила Минхо. Алби собрал всех у костра и произнёс торжественную речь. Элли слушала краем уха — что-то о том, что стоит и дальше стараться в том же духе, и что не следует расслабляться. Как и всегда.

Она подошла к компании Ньюта и Минхо, который уже сидел в окружении парней, слушавших его истории с раскрытыми ртами. Минхо умел рассказывать. Увидев Элли, он похлопал по пустому месту рядом с собой, приглашая сесть. Она опустилась на бревно, положила тарелку с овощами на колени. Минхо положил руку ей на плечо, продолжая рассказывать о том, как сегодня едва не упал в ращелине между стенами. Вдруг Минхо замолчал на полуслове, будто что-то щёлкнуло у него в голове. Он повернулся к Элли и протянул ей бутылку, которую держал в руках всё это время, иногда отпивая и морщась. В бутылке была мутная, тёмная жидкость. Алкоголь, догадалась Элли.

— Попробуй, — Минхо подвинул бутылку ближе. Кажется, он уже был навеселе.

— Что это? — спросила она с подозрением.

— То, что помогает расслабиться в этом богом забытом месте. — Он усмехнулся. — Какой бы злюкой ни был Галли, пойло он делает отменное.

Ньют нахмурился:

— Минхо, я не думаю, что Елли стоит это пробовать.

— Да ладно тебе, Ньюти, — Минхо улыбнулся, ничуть не смутившись. — Она самостоятельная девочка, пусть сама решит.

Парни, сидящие рядом, заулюлюкали, поддерживая Минхо. Элли чувствовала на себе их взгляды, слышала подбадривающие возгласы. Ей хотелось стать своей полностью, вписаться в компанию, доказать, что она не слабая, не трусиха. Желание победило здравый смысл.

Она взяла бутылку из рук Минхо, повертела в руках. Задержала дыхание и глотнула. Вкус был отвратительным. Горло обожгло, рот заполнился горечью и жаром. Она выплюнула то, что успела набрать, на траву, закашлялась, чувствуя, как по щекам ударила краска.

— Ты меня убить решил? — выдавила она, отдышавшись. — Как эту дрянь пить можно вообще?

Минхо захохотал. Его смех подхватили остальные.

— С удовольствием, — ответил он, всё ещё смеясь.

Элли помотала головой, отдала бутылку обратно и сделала несколько глотков воды, чтобы смыть ужасный привкус. Потом вернулась и села рядом с Ньютом, подальше от Минхо.

Чак где-то пропадал. Элли оглядела поляну и заметила его рядом с Галли. Это как-то получалось само собой — сначала она искала взглядом Чака, убеждалась, что он с Галли, всё в порядке. Но потом она поймала себя на том, что присматривает и за Галли. Смотрит, как он сидит, с кем разговаривает, куда смотрит.

Это началось после того случая, когда Чак поранился на стройке.

Элли случайно стала свидетелем. Она стояла неподалёку с овощами в руках, которые взяла для обеда, и замерла, увидев, как Галли опустился на корточки перед мальчиком, взял его руку, осмотрел порез. Чак хныкал, размазывая слёзы по щекам, а Галли говорил ему что-то тихо, спокойно. Она не расслышала слов, но видела, как лицо Галли смягчилось, потеряло привычную жёсткость. Он говорил мальчику то, что успокаивало, и Чак перестал плакать.

Элли долго думала об этом потом. Даже Минхо, прибежавший на кухню за едой, не мог её разговорить. Картинка в голове не складывалась. Она знала Галли другим — грубым, резким, всегда готовым взорваться. А теперь образ, который она себе построила треснул.

Она начала анализировать их прошлые встречи, каждую стычку, каждое слово. И чем больше думала, тем меньше понимала. Как Галли мог быть таким грубым и таким успокаивающим одновременно? Почему Чак совсем не боялся его? Почему Галли тратил на него время, если мог просто отмахнуться?

Вопросы оставались без ответов, но одно Элли поняла точно: её уверенность в том, что Галли — просто злой, вспыльчивый придурок, дала трещину.

Праздник подходил к концу. Парни начали расходиться. Элли попрощалась с Ньютом, пожелала спокойной ночи Чаку, пять раз обняла Минхо, который забывал каждые предыдущие объятия через минуту, пока Ньют не увёл его в койку. Минхо благополучно захрапел через десять секунд.

Она не хотела идти в хижину. Погода была безупречной — небо чистое, звёзды высыпали крупными россыпями. Элли сидела у догорающего костра, оставшись одна, и смотрела вверх. Она узнавала Большую и Малую Медведицу, ещё два или три созвездия, но не помнила, откуда эти знания. Прохладный ветер обдувал лицо, играл с распущенными волосами, которые она выпустила из хвоста.

Она хотела ещё минуту насладиться тишиной, этой иллюзией безопасности. Но планам не суждено было сбыться.

— Элли.

Она вздрогнула. Голос раздался совсем близко — за спиной. Элли обернулась и узнала парня. Кажется, его звали Майлз. Он работал в теплице с Зартом. Подошёл так бесшумно, что она ничего не слышала. Или просто задумалась слишком сильно.

Парень был пьян — это стало ясно по шатающейся походке и запаху алкоголя, ударившему в нос. Он был ненамного выше неё, коренастый, с короткими тёмными, чуть сальными волосами.

— Эй, привет, — повторил он, делая шаг вперёд.

— Привет. Извини, мне нужно идти. Уже поздно.

— Нет, нет, — он выставил руку, словно останавливая её. — Не уходи. Посиди со мной ещё немного.

Он сел на бревно рядом с ней. Элли отодвинулась, но он подвинулся следом.

— Мне правда пора, — она попыталась изобразить улыбку. — Давай поговорим завтра.

Сердце забилось быстрее. Она хотела просто встать и уйти, но он сидел слишком близко, блокируя выход.

Ну и почему мне захотелось тут посидеть? Нашла неприятности на свою голову. Всё, как говорил Галли. Я приношу проблемы.

— Я давно хотел тебе сказать, — начал Майлз.

Она знала, что он скажет дальше. Догадывалась. И он сказал — что она нравится ему, что он всё думал о ней, что не может перестать. Слова выходили сбивчивыми, он запинался, повторялся, и с каждым новым предложением пододвигался ближе.

Элли попыталась убрать руку — он накрыл её своей ладонью, сжал. Потом положил руку ей на плечо, надавил, не давая встать. Страх поднялся из груди в горло. Она оглянулась — вокруг никого. Все разошлись по хижинам. Костер догорал, света от него почти не оставалось. Крик никто не услышит.

— Отпусти, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Да оставь ты меня уже в покое. Пусти.

Он не слушал. Наклонился ближе, слишком близко, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её. Дыхание было тяжёлым, горячим, перебитым запахом алкоголя.

Элли замерла. В голове пронеслось: только не это. Только не пытайся меня поцеловать.

Она сжала кулаки, готовясь оттолкнуть, укусить, сделать что угодно, лишь бы он не

прикоснулся.

Но не пришлось.