Сквозь боль к жизни

Прошел месяц со смерти Шиничиро. Май больше ни разу не приходила в автомастерскую. Она перестала отвечать на звонки, игнорировала сообщения и полностью оборвала любые контакты с прошлой жизнью. Она не встречалась ни с Вакасой, ни с Бенкеем, ни с Такеоми. Она просто... исчезла, растворившись в многомиллионном Токио.
- Снова не берет трубку, - тихо сказал Вакаса, в который раз опуская телефон и глядя на угасающий экран.
Бенкей тяжело вздохнул, развалившись на старом диване мастерской:
- Уже третью неделю подряд. Ни единого гудка.
- Она хотя бы на работу ходит? Она вообще жива? - Вакаса резко повернулся к Такеоми.
Такеоми медленно кивнул, затягиваясь сигаретой:
- Да. Я узнавал через знакомых. В больнице сказали, что Май почти не выходит оттуда. Берет все возможные смены.
Вакаса бессильно зажмурил глаза и опустил голову на руки:
- Она бежит.
- От нас? - тихо спросил Бенкей.
- От боли. От всего, что напоминает ей о Шине.
В городской больнице скорой помощи время будто потеряло свой смысл. Дежурные коридоры, забрызганные операционные, постоянный писк мониторов.
- Май, остановись. Ты уже двадцать часов на ногах, на тебе лица нет, - сурово произнес старший врач, преграждая ей путь в ординаторской. - Иди отдохни.
- Я останусь еще на одну смену, доктор. Там в третьем боксе тяжелый пациент, - сухо, без всяких эмоций ответила Май, даже не глядя на коллегу.
- Но твое время официально вышло! Ты истощишь себя!
- Если я не занята работой... - Май вдруг остановилась, и ее голос на миг дрогнул, но она быстро вернула себе холодный контроль: - Если мои руки свободны, мне становится трудно дышать. Пожалуйста, позвольте мне остаться.
Старший врач молча посмотрел в ее пустые, угасшие глаза и все понял без лишних слов.
- Хорошо. Заступай на дежурство.
С тех пор Май бралась за каждое самое тяжелое дежурство, за каждый экстренный вызов, за абсолютно каждого безнадежного пациента. Она полностью перестала считать часы, ела на ходу остывшую еду в коридорах и спала по два-три часа в сутки на жесткой кушетке. Белый хирургический халат стал ее единственным надежным щитом, ее личным способом вообще ни о чем не думать и спрятаться от всего мира.
Одного позднего вечера Вакаса все же приехал к больнице. Он не стал заходить внутрь, а просто молча, часами ждал у служебного выхода, опершись на свой байк.
Когда Май наконец вышла на улицу, она едва держалась на ногах от хронического переутомления. Увидев знакомую фигуру в полумраке, она мгновенно замерла, а ее пальцы судорожно сжали ремень сумки.
- Вакаса... Зачем ты здесь?
Он несколько секунд молча рассматривал ее, и в его глазах промелькнула глубокая тревога.
- Ты ужасно похудела, Май.
- У меня просто сейчас очень много работы в отделении. Много раненых привозят.
- Это не ответ, и ты сама это прекрасно знаешь, - Вакаса сделал шаг вперед, вынимая руки из карманов.
Май подавленно опустила глаза, не в силах выдержать его прямой взгляд:
- Зачем ты на самом деле пришел? Что тебе нужно?
- Увидеть тебя. Проверить, помнишь ли ты за этими стенами вообще, что такое настоящая жизнь вне больничных палат.
Врач горько, сломанно улыбнулась, качая головой:
- Я не помню, Вакаса. Мне кажется, что той жизни никогда и не было.
Запала долгая, гнетущая тишина, которую нарушал лишь шум далекого ночного Токио.
- Май... - Вакаса подошел еще ближе, нарушая ее выстроенные границы. - Шиничиро никогда бы не стал просить тебя об этом. Он бы не хотел видеть тебя такой... полумертвой.
Эти слова больно, словно лезвие скальпеля, ударили по ее живому нерву.
- Не говори о нем! Умоляю тебя, молчи! - Ее голос резко дрогнул, переходя на крик. - Потому что если я позволю себе хоть на секунду остановиться и подумать о нем... если я вспомню тот вечер...
Она не смогла договорить. Стена, которую она так тяжело возводила целый месяц, с грохотом обвалилась. Горячие слёзы, которые она изо всех сил сдерживала со дня похорон, наконец бурным потоком покатились по ее бледным щекам.
Вакаса без лишних слов сделал последний шаг и крепко, надежно обнял ее, прижимая к своей груди. Май на этот раз не сопротивлялась. У нее просто не осталось физических сил бороться. Она крепко вцепилась пальцами в рукава его куртки, пряча лицо на его плече, и впервые за этот месяц горько, безутешно зарыдала:
- Я больше не могу, Вакаса... Я не могу... Я ежедневно лечу и спасаю абсолютно чужих людей... Но я совершенно не могу вылечить саму себя. Меня внутри просто разрывает на куски.
Вакаса лишь сильнее, до боли прижал ее к себе, бережно гладя по волосам:
- Я знаю, малышка... Я все знаю. Нам всем тяжело.
Однако на следующее утро Май пришла в кабинет главного врача и твердой рукой написала официальное заявление. Это было не увольнение. Это был срочный перевод в другую больницу, расположенную в совсем другом, далеком городе. Она решила действовать радикально и никого из друзей не предупреждать о своем отъезде.
Она лишь тайно приехала в автомастерскую, пока там никого не было, и оставила на рабочем столе Вакасы небольшой белый конверт. Внутри была короткая, наспех написанная записка:
> «Прости меня. Я знаю, что нарушила свое последнее обещание, которое дала тебе на мизинцах. Но если я останусь в этом городе, я ежеминутно, на каждом шагу буду искать Шиничиро на этих улицах, за каждым поворотом. А его больше нет. Мне нужно научиться жить с этой болью в одиночку, с нуля. Береги себя... и Бенкея с Такеоми тоже береги».
>
Подписи не было, но Вакаса, когда вернулся вечером, сразу узнал ее аккуратный почерк. Он очень долго сидел в одиночестве в пустой, холодной мастерской, молча сжимая эту бумажку в руках, пока та не скомкалась. Затем он медленно поднял глаза на одинокий мотоцикл Шиничиро, на ключе которого все еще висело серебряное крыло.
- Она тоже ушла... - тихо, в пустоту произнес блондин.
В мастерской снова воцарилась мертвая тишина. Сначала они навсегда потеряли Шиничиро - свое сердце. Теперь - Май, которая была их душой. И хотя девушка была физически жива, для людей, оставшихся в Токио, казалось, будто она исчезла бесследно, вырвав себя из их жизни с корнями.
Именно в этот прохладный день окончательно закончилась история Май как той веселой девушки, которая всегда с улыбкой возвращалась в гараж и перевязывала разбитые кулаки «Черных Драконов». Отныне в ее жизни остались лишь суровый белый халат, чужая человеческая боль... и воспоминания, от которых, как бы она ни старалась, невозможно было сбежать.