Тёплый прилив

Мэн Нин так подумала — и так и сделала.

После работы она проехала семь станций метро, пересела на автобус, проехала три остановки и ещё около пятисот метров прошла пешком.

У элитного жилого комплекса было тихо: ни толпы, ни дымящих ларьков; плитка лежала ровными линиями, и она шла по её краю так медленно, что осень звучала у неё в ушах почти беззвучно.

Дойдя до ворот, она издалека посмотрела на окна и отсчитала этаж Вэнь Цзэнянь.

И правда — тёплый жёлтый свет.

Довольная, она села на уличную скамейку, сунула руки в карманы и медленно смаковала радость от того, что «так и знала».

Мэн Нин не любила сюрпризов.

Ей нравилось долго представлять, а потом медленно приходить и проверять; если всё совпадало с ожиданиями — будто кусочек пазла вставал точно в свой паз.

Сначала она и правда хотела просто посидеть и уйти — сыграть в чистую любовь.

Только сердце человека жадное.

Пришла, убедилась, что Вэнь Цзэнянь дома, — и уже тянется за телефоном, чтобы позвонить, услышать её дыхание и это особенное «алло».

— Что делаешь? — спросила Мэн Нин.

Ей показалось, что её голос звучит... кокетливо. Раньше она за собой такого не замечала: голос у неё был холодноватый, а теперь будто согрет уличным светом, с примесью растёртого османтуса и каштановой крошки.

Ой, как стыдно.

Вэнь Цзэнянь, кажется, тоже удивилась её тону и ответила:

— Маску на лицо нанесла.

— Вэнь-цзун так заботится о своей красоте.

— Ещё раз назовёшь меня «Вэнь-цзун» — увидишь.

Мэн Нин звала её «Вэнь-цзун» нечасто — кажется, лишь в постели.

Она замолчала.

Дыхание Вэнь Цзэнянь на том конце едва дрогнуло — будто она усмехнулась. Мэн Нин посидела, обдуваемая ночным ветром, и спросила:

— Хочешь спуститься погулять?

Вот видишь — сердце жадное: услышала голос, и уже хочется увидеть.

— Не хочу, — ответила Вэнь Цзэнянь.

— Почему? — Ухаживать трудно, особенно когда отказывают так резко.

— Смыла макияж, не хочу краситься заново.

— Не надо, ты и так красивая.

— Нет, — сказала Вэнь Цзэнянь.

Мэн Нин едва слышно прищёлкнула языком.

— Госпожа Мэн, — спросила та, — уж не теряешь ли ты терпение?

— Нет, — ответила Мэн Нин. — Нет-нет-нет, я подожду.

Если бы Вэнь Цзэнянь знала, какое наслаждение для неё «ждать», — не подумала бы такого.

Ожидание прекрасно.

Оно разбавляет самый яркий миг, растягивая его на минуты.

С «ожиданием» может спорить только «предвкушение».

Она дошла до супермаркета у дома, заглянула в морозилку: «Зелёного настроения», конечно, нет, и мороженое в среднем по сорок юаней.

Со скрипом в сердце взяла одно.

Оплатила; Вэнь Цзэнянь всё не спускалась. Мэн Нин хотела позвонить: «Ты уже накрасилась? Мороженое, что я тебе купила, тает».

Но, подумав, набрала и выпалила другое:

— Можно я поднимусь?

— Зачем?

— Ты уже накрасилась?

— Нет. Только переоделась.

Мэн Нин поразилась: она столько ждала, а та лишь переоделась.

— Если будешь краситься, мы не успеешь, — серьёзно сказала она. — Мороженое растает.

Вэнь Цзэнянь тихо хмыкнула, будто говоря: «И что с того?»

Но разрешила:

— Поднимайся.

Она позвонила консьержу, и Мэн Нин пропустили.

Лифт, звонок; Вэнь Цзэнянь открыла не сразу.

Дала тапочки в прихожей и, не дожидаясь, ушла в гостиную.

Свет горел очень тускло.

Мэн Нин переобулась и пошла следом:

— Ты же не накрасилась? Если никуда не идём — и не надо.

Вэнь Цзэнянь уже переоделась в блузку и брюки; плащ, что собиралась надеть, лежал на спинке дивана. Она сидела на краю, печатала на ноутбуке и не показывала лица без макияжа.

Мэн Нин села в кресло по диагонали:

— Будешь мороженое?

Не отвечает, не поднимает головы.

— Растает же.

Тогда Вэнь Цзэнянь подняла глаза и увидела, как мягко ей улыбается Мэн Нин.

И метнула взгляд: «Строишь из себя паиньку».

— Не понимаю, почему ты так беспокоишься о макияже, — сказала Мэн Нин.

У Вэнь Цзэнянь и без косметики не было изъянов; просто, может, меньше ауры, меньше этой рассудочности и несокрушимости — ближе к настоящей.

— Тебе не понять, — ответила та.

Мэн Нин не стала давить и лишь тихо сказала:

— Ты красивая.

Вэнь Цзэнянь едва тронула губы, но сдержала улыбку и лишь раскрыла ладонь.

Мэн Нин теперь знала: сперва развернуть обёртку — потом подать.

Вэнь Цзэнянь взяла:

— Почему не «Зелёное настроение»?

«Хотела бы я его купить! Это сорок пять юаней!» — проворчала про себя Мэн Нин.

— В вашем супермаркете его нет.

— Хм, — Вэнь Цзэнянь ела дорогое мороженое с видом «сойдёт».

— Что собираешься делать вечером?

— Думала немного поработать.

«Немного поработать»? Это кого же она хочет уработать?

Мэн Нин взяла подушку и обняла её:

— Ну работай.

— А ты?

— Я... — Мэн Нин теребила шов на подушке. — Посижу.

— И это твой метод ухаживания?

Мэн Нин улыбнулась, чуть смутившись:

— Я правда не умею ухаживать. Честно. Всю голову сломала. Просто... — голос её стал тише, — хотела тебя увидеть — и пришла. Делай что хочешь. Мне просто нравится быть с тобой.

Вэнь Цзэнянь долго на неё смотрела.

А когда Мэн Нин уже занервничала, она снова опустила голову к мороженому:

— И откуда вдруг столько красивых слов.

Мэн Нин выдохнула:

— Искренне! Искренне.

— Мэн Нин, хватит, а то уже приторно.

Она взглянула: Вэнь Цзэнянь, опустив голову к ноутбуку, прятала улыбку.

Мэн Нин улыбнулась и перестала её отвлекать.

Вэнь Цзэнянь была очень умна; пусть часто с досадой ругала инвесторов, но работала она изящно. В одной руке — мороженое, другой — то смотрит в экран, то берёт бумаги.

Мэн Нин, обнимая подушку, поглядывала то на неё, то в окно.

Элитный комплекс — ни звука, зато вид: поток машин, и ночью в Бэйчэне не редеющий, — две длинные световые ленты, белая и красная.

Мэн Нин будто вдруг поняла смысл слова «дом».

После ухода Ши Ян дома у неё давно не было.

Было жильё, была комната — но не дом.

Дом — это когда в суетном мире ты можешь выкроить крошечное место и, глядя, как у всех есть своя дорога, не спрашивать растерянно: «А я? Куда мне?»

Он позволяет отдыхать, останавливаться, не доказывать своё существование.

Вэнь Цзэнянь доела мороженое; сегодня Мэн Нин была на редкость догадлива.

Достала из кармана влажные салфетки:

— Руки вытереть?

Видимо, думая, что они пойдут гулять и помыть руки будет негде, она и салфетки купила.

Мэн Нин и впрямь была внимательна.

В своей нерешительности она бывала чуть-чуть несносна. А когда становилась послушной — очень мила.

Вэнь Цзэнянь убрала ноутбук и позвала:

— Иди сюда.

Мэн Нин подошла и села рядом, взяв её руку, державшую мороженое.

Вэнь Цзэнянь, полуопустив веки, косилась на неё.

Мэн Нин держала её руку очень бережно; взяв, на миг замерла, пальцы сместились к ладони — и лишь тогда обхватили её по-настоящему.

Достала салфетку и тщательно, палец за пальцем, вытирала.

Всего лишь протереть руку.

Но в этом жесте было столько заботы и трепета, что начинаешь чувствовать: ты важна.

Вэнь Цзэнянь приоткрыла губы:

— Мэн Нин.

— М? — не поднимая головы.

— Не приходи больше ко мне домой.

Мэн Нин помедлила, дотерла её пальцы и лишь потом спросила:

— Почему?

— Трудно удержать границы.

Слишком легко поцеловать — и не остановиться.

— А, — кивнула Мэн Нин и улыбнулась. — А если я нарочно?

Вэнь Цзэнянь тут же глянула на неё.

Мэн Нин улыбалась, но кожа за ухом, как и ожидала Вэнь Цзэнянь, едва заметно порозовела.

Та отдёрнула руку:

— Я не поддамся.

Встала, подошла к окну и, прислонившись к стене, стала смотреть на бесконечный поток машин.

Свет — загадочная вещь.

Он даёт чувство людности — и одиночества. И часто кажется, что людность эта затем и существует, чтобы подчеркнуть одиночество.

У Мэн Нин вдруг смягчилось сердце.

Она подошла и встала у противоположной стены окна:

— Почему ты купила эту квартиру?

— Осесть в Бэйчэне я решила давно. Вечные перелёты — не навсегда; если сама не поменяю курс, то с возрастом, когда сил и знаний перестанет хватать, менять придётся насильно — это невыгодно. К тому же до отрочества я жила в стране; если где-то оседать — хочется здесь.

— А работа отпустит?

— Постепенно. Поначалу командировок будет много, потом, надеюсь, всё меньше. — Она постучала пальцами, как по клавишам: когда освоится с капиталом, хочет управлять из тени.

— Осесть, купить дом — потому что... — она обернулась к Мэн Нин, — у меня с детства не было своего дома.

От дядей — к бабушке с дедом, потом к тёте, потом отели. Вечная неприкаянность.

— А почему не виллу? — пошутила Мэн Нин.

Вэнь Цзэнянь покачала головой:

— Слишком большая.

И слишком пустая.

Теперь Вэнь Цзэнянь слилась с высшим обществом, но от тех, кто рождён в роскоши, она всё же отличалась.

Не покупала яхт, не играла на скачках — и дом не хотела огромный.

Она помнила девочку-подростка из старого переулка, что, лёжа у окна незаконно пристроенной комнатушки в доме деда с бабкой, видела в небе лишь тесный клочок, перечёркнутый проводами и облепленный воробьями.

Та девочка не мечтала взлететь высоко; её самая дерзкая мечта — маленькая комната, которая стала бы её домом.

Вэнь Цзэнянь выросла, обрела силы, прошла огромный путь, увидела бескрайнее небо — и вернулась к той девочке внутри.

Купила самый большой дом, какой та могла вообразить, и понемногу наполняла его.

— Я хочу, чтобы ты жила счастливее, — вдруг мягко сказала Мэн Нин.

Ты уже достаточно успешна.

Поэтому я хочу, чтобы тебе было просто... радостно.

— А если эта радость не связана с тобой? — спросила Вэнь Цзэнянь.

Мэн Нин замерла.

Когда-то ей, возможно, казалось, что при такой успешной Вэнь Цзэнянь она станет для неё обузой.

Но теперь она сказала:

— Конечно, должна быть связана со мной.

Вэнь Цзэнянь взглянула, и её ресницы дрогнули.

— Только со мной, — добавила Мэн Нин.

Прозрение пришло в один миг — когда Вэнь Цзэнянь у окна рассказывала, почему купила эту квартиру.

Как Вэнь Цзэнянь вышла из её прошлого — цветком, выросшим из её плоти, —

так и она была из прошлого Вэнь Цзэнянь, и все её утраты могла восполнить только она. Только она могла нежно обнять и утешить ту девочку, что, лёжа у тесного окна, мечтала о собственном доме.

Вэнь Цзэнянь подошла и тронула её за плечо:

— Сяо Нин.

У Мэн Нин дрогнуло сердце.

Так Вэнь Цзэнянь звала её лишь в тринадцать-четырнадцать лет. Один-единственный раз, совсем тихо, наверное, думая, что та не слышит.

— Ухаживай за мной быстрее, ладно? — сказала она.

Может, мне уже не терпится тебя поцеловать.

******

Ци Сяо пришла к Мэн Нин и заявила:

— Я хочу в магистратуру.

— Чего?

— В магистратуру.

— Тётя попросила?

Та покачала головой и усмехнулась:

— Она же теперь профессор Линь, ведёт аспирантов!

— Хочешь к ней?

— Вот ещё! — Они сидели на уличной скамейке, и Ци Сяо ногтем ковыряла прорезь на краю. — Просто не могу смириться. С какой стати она летит по своей накатанной колее? Кто сказал, что я ей проигрываю?

— Понимаешь, я боюсь с ней встретиться, — сказала она. — Вдруг увижу её в больнице, и она окинет меня тем прежним спокойным, равнодушным взглядом: «Ци Сяо, хватит дурить».

— За этим тоном стоит: что бы я ни делала, это блажь, потому что меня подстрахуют семья и жизнь, — сказала Ци Сяо. — А теперь не подстрахуют. Мама заболела, вышла на пенсию. И вот мы с ней на одной линии.

— Кто кого хуже, — бормотала она.

— Ты не хуже, — ответила Мэн Нин. — Просто в чувствах тот, кто влюблён, проигрывает первым.

Ци Сяо замерла:

— Чего это ты вдруг в философию? Аж оторопь берёт. — И спросила: — А у тебя как с Гвинет?

Мэн Нин тронула ухо:

— Она просила... активнее.

— Так, — Ци Сяо снова замерла. — Ты со мной так откровенна? Совсем за чужака не держишь?

Мэн Нин: ... ...

— Я не о том, — вздохнула она. — Она просила активнее ухаживать. Так что, может, она и сама чуть-чуть хочет быть со мной.

— Но как ухаживать-то активнее? — спросила Мэн Нин. — Я правда не умею.

— Не спрашивай! — взвыла Ци Сяо. — Собакам и так тошно! Не хочу слушать про ваши нежности!

Мэн Нин тоже готовилась к экзамену, и они договорились ходить в библиотеку вместе.

Ци Сяо было трудно усидеть: то попить, то в туалет, то зеркальце достанет — полюбоваться нарощенными ресницами.

Мэн Нин отложила книгу и посмотрела на неё.

Та уже открыла рот, но, видимо, вспомнив, что в библиотеке тихо, написала на черновике:

«Я не ленюсь! Просто первое же задание не могу решить».

Мэн Нин написала в ответ:

«Покажи».

Ци Сяо подвинула ей сборник, обвела непонятную задачу и рядом с номером пририсовала сердечко.

Мэн Нин: ... ...

Взглянула, подумала, взяла черновик и расписала решение.

И подвинула обратно вместе со сборником.

Ци Сяо поразилась; уже хотела заговорить, но вместо этого быстро нацарапала:

«Вау! Гений!»

Мэн Нин написала в ответ:

«Да так».

Ци Сяо это взбесило.

Терпеть не могла притворную скромность отличников!

Она беззастенчиво дразнила её, гоняя черновик туда-сюда.

Наконец Мэн Нин написала:

«Ци Сяо, ты мне очень дорога».

Та опешила: с чего вдруг признания?

Мэн Нин притянула листок и дописала:

«Но давай больше не будем вместе ходить в библиотеку».

Ци Сяо захихикала.

Наконец угомонилась, и через некоторое время Мэн Нин пододвинула ей свой черновик:

«Она придёт».

Ци Сяо написала в ответ:

«Пошли в туалет».

Они отложили ручки и вышли; Ци Сяо спросила:

— Что за дела?

— Я спросила, что она делает; у неё как раз рядом закончилась встреча. Говорит, сто лет тебя не видела, хочет зайти.

— Не может быть, — Ци Сяо схватилась за щёки. — Я сегодня голову не мыла!

Мэн Нин улыбнулась; Ци Сяо толкнула её локтем:

— Думаешь, я дура? Что, правда веришь, будто она ко мне?

Вернувшись, Мэн Нин заметила, что Ци Сяо — нечто: капля воды на черновике, и та её обвела узором.

Мэн Нин легонько постучала ручкой перед ней; та скривилась и снова уткнулась в задачи.

Некоторые люди появляются в закатном свете.

Её тень вместе с закатом легла на светлую столешницу, как нежные сумерки.

Ци Сяо, не поднимая головы, уже знала, что пришла Вэнь Цзэнянь, — и вдруг и впрямь заволновалась.

Прошло больше года: она изменилась, Мэн Нин изменилась — а Вэнь Цзэнянь?

Это же мечта всего лесбийского круга! Только не подведи!

Она долго собиралась с духом и подняла глаза; Вэнь Цзэнянь едва заметно опустила подбородок.

Ци Сяо на миг замерла.

Некоторые умеют замораживать время.

И тут она поняла, почему Вэнь Цзэнянь, будучи почти их ровесницей, выглядела как «цзе» — мечта всего лесбийского круга. Потому что у неё никогда не было наивности: выросшая в такой среде, она повидала всю людскую теплоту и холод, и мир не вызывал у неё наивных надежд.

Они видели Вэнь Цзэнянь, уже обретшую внутреннюю цельность. Изящную, гордую, невозмутимую, со своим собственным кодексом против мира, который не всегда мил.

Ей шло чёрное и белое: чёрное — как прошедшее сквозь прозрение, белое — как пережившее всё. Она никогда не была юной — и потому не постареет.

Она не была ни тяжёлой, ни невесомой; она была как сумерки между днём и ночью.

И только Мэн Нин была её неоконченной юношеской шалостью — и она возвращалась к ней снова и снова.

Одними губами Ци Сяо сказала: «Привет».

Вэнь Цзэнянь кивком велела ей продолжать решать и достала телефон.

Пусть она и не блистала учёбой, но перед мечеой лесбийского круга надо держать марку.

Когда у Ци Сяо затекла шея и она подняла голову, то увидела, что Мэн Нин смотрит на Вэнь Цзэнянь.

Та, кажется, устала: чуть подалась вперёд, грудью к краю стола, подперев щёку рукой, в другой — ручка.

Закат из окна заставлял щуриться; полоса света на столе сместилась и легла на Вэнь Цзэнянь.

Пара световых пятен на её тёмно-синем пиджаке — как лепестки груши, упавшие с южным ветром.

Вэнь Цзэнянь потёрла уставшую шею, подняла голову —

и встретилась взглядом с Мэн Нин.

Ци Сяо, делая вид, что решает, следила за ними, чуть не закатив глаза.

Рука Мэн Нин с ручкой дрогнула на столе; ресницы опустились — наверное, она хотела отвести взгляд, но, подумав, не стала, оставив его на Вэнь Цзэнянь.

А та опустила голову и едва заметно улыбнулась.

Тут у Ци Сяо громко заурчало в животе.

Она схватилась за него и тихо буркнула:

— Ну и чувство такта!

Мэн Нин тихо засмеялась, надела колпачок на ручку и постучала по столу, давая знак собираться.

Ци Сяо тут же ожила.

На улице голос снова стал громким:

— Я не голодная! Просто спазм, понятно вам?

— В больницу торопишься? — спросила Мэн Нин.

— Нет, там тётя.

— Тогда поужинаем вместе?

Ци Сяо глянула на Вэнь Цзэнянь.

Та кивнула:

— Вместе. Мэн Нин угощает.

— Эй! — возмутилась та.

Ци Сяо хлопнула её по плечу, но под взглядом Вэнь Цзэнянь тут же убрала руку:

— А что, не должна? Одна — твоя лучшая подруга, вторая — твоя... ну, ясно.

— Должна, должна, — согласилась Мэн Нин. — Что едим?

— Раки... — Ци Сяо снова глянула на Вэнь Цзэнянь. — ...можно?

— Можно.

На самом деле Мэн Нин заметила: Вэнь Цзэнянь не хотелось сегодня ужинать одной — иначе не пришла бы сама.

Может, на работе что-то случилось.

Поэтому она оставила Ци Сяо, и они в итоге и правда пошли на раков.

Шумно — так ведь лучше, да?

Вэнь Цзэнянь выглядела усталой и не очень весёлой; когда Ци Сяо вышла ответить на звонок тёти, Мэн Нин спросила:

— На работе что-то случилось?

Вэнь Цзэнянь покрутила в пальцах одноразовый стаканчик и отпила пива:

— Хочешь послушать?

— Я не обязательно пойму, — честно сказала Мэн Нин. — Но выслушаю очень внимательно.

И глянула на её руку, лежащую на столе.

Боже! Как же хочется её взять!