Тёплый прилив

Ци Сяо не была сплетницей.

Правда-правда, не была - она всегда так о себе думала.

Но когда настал час отъезда Вэнь Цзэнянь, она всё же прокралась в сторону вертолётной площадки.

Потому что у Мэн Нин, кроме неё, и друзей-то нет, верно? Разве не обязана она проследить за развитием этой любовной истории? - так она оправдывалась перед собой.

Ночь сгущалась; вертолёт с логотипом отеля C, в отличном состоянии, отливал в полумраке постмодернистским блеском титана. Пока было тихо: пилот ещё не занял место, и незабываемая стройная фигура не появлялась.

Ци Сяо глянула на время.

Оставалось уже немного.

Боже, как волнительно: она и правда не знала, приедет ли Мэн Нин.

Подождав ещё, Ци Сяо, прячась у кустов, принялась хлестать себя по лицу.

Нет, не подумайте, она не сошла с ума: просто чем красивее место, тем гуще растительность, и комарам нет числа. Она была в спортивном костюме, закрывавшем тело, но лицо и руки пострадали нещадно.

И когда она с громким «шлёп» ударила себя по щеке, подъехали электрокар и заправщик, а наземный персонал начал предполётный осмотр. Потом появился пилот, занял место и запустил двигатель.

В этот момент и вышла Вэнь Цзэнянь.

Она была в тёмно-синем костюме в тонкую полоску, волосы изысканно уложены наверх; в одной руке сумка, в другой - телефон у уха, и говорила она быстро, кажется, не по-китайски.

Лишь повесив трубку, она обернулась.

Ци Сяо проследила за её взглядом - и схватилась за сердце.

Боже! Когда Мэн Нин там появилась?! Прожекторы площадки ярко горели, отчего вокруг было ещё темнее; Ци Сяо пряталась тут полвечера и не заметила её - как же увидела Вэнь Цзэнянь?

Вэнь Цзэнянь помедлила пару секунд и пошла к ней.

Ци Сяо снова глянула на время.

Десять минут. Она узнавала в интернете: подготовка двигателя у этой модели занимает максимум десять минут.

Значит, у Мэн Нин и Вэнь Цзэнянь осталось не больше десяти минут.

Чёрт, и правда слишком волнительно.

******

Мэн Нин стояла там уже давно.

Если отмотать время назад: она приплыла на остров катером и сразу пошла в управление. Как бывшая сотрудница, она не могла свободно разгуливать по острову, поэтому попытала удачу во временной администрации:

- Мне нужен временный пропуск.

Вэнь Цзэнянь была так предусмотрительна, что, если хотела, чтобы Мэн Нин приехала, наверняка заранее распорядилась оставить пропуск.

Когда дежурный поднял глаза, Мэн Нин сжала пальцы.

А если пропуска нет?

Но дежурный улыбнулся и протянул ей карточку.

Мэн Нин взяла её; маленький кусочек пластика с аккуратно скруглёнными углами, но если сжать слишком крепко - он резал линии ладони.

Мэн Нин не могла понять, стало ли ей легче - или наоборот, тревожнее.

Потом она пошла на вертолётную площадку.

Она смотрела на металлически блестевший вертолёт едва ли не дольше, чем Ци Сяо.

И думала про себя: ха-ха-ха, в сериалах и книжках герои прощаются в аэропорту или на вокзале, а она - у вертолёта. Как круто!

Но как бы она ни балагурила про себя, улыбнуться не выходило; она даже не чувствовала комариных укусов - просто тихо стояла, пока не появился тот самый силуэт на тонких каблуках.

Двигатель вертолёта ревел, разрывая мирную ночь. Она приоткрыла рот и вдруг подумала: в таком грохоте услышит ли Вэнь Цзэнянь, если она окликнет?

Но прежде чем она издала звук, Вэнь Цзэнянь повесила трубку и без видимой причины обернулась.

Мэн Нин замерла.

Огни площадки горели, как звёзды, а она стояла в темноте, будто выпав из этого звёздного неба.

Как Вэнь Цзэнянь её увидела?

Но Вэнь Цзэнянь и вправду шла к ней с сумкой в руке; свет горел у неё за спиной, и черты лица были неразличимы, лишь глубокие глаза казались ещё ярче.

Мэн Нин открыла рот; казалось, даже трава и деревья вокруг колышутся от вихря вертолёта, и неведомо откуда взявшийся ветер врывался в горло.

Она меняла форму губ снова и снова, но не издала ни звука.

У Вэнь Цзэнянь не было чемодана. Ну конечно: такой блестящей красавице полагается идти к вертолёту в костюме и с люксовой сумкой; тащи чемодан - и весь шик пропал! Наверняка ассистентка уже обо всём позаботилась.

Вэнь Цзэнянь смотрела на неё без всякого выражения.

Пальцы Мэн Нин сжимались у швов брюк, расслаблялись, снова сжимались, щипая бедро.

Сквозь гул вертолёта Вэнь Цзэнянь спросила:

- Зачем ты пришла?

Мэн Нин не ответила чётко и красиво, как полагалось бы героине.

Она позволила тишине продлиться и лишь потом очень тихо произнесла одну фразу.

- Что? - Вэнь Цзэнянь не расслышала из-за шума и чуть наклонилась к ней.

Духи у Вэнь Цзэнянь были разными, но любой аромат, смешиваясь с её собственным запахом, становился одновременно лёгким и густым - как туманная ночь, о которой тоскуешь днём, как ясность, о которой мечтаешь ночью.

Мэн Нин едва шевельнула губами:

- Ты можешь...

«Не уезжай».

В жизни каждого человека, думала Мэн Нин, есть фраза, которую труднее всего произнести.

Для кого-то это «я тебя люблю». Для кого-то - «прощай». А для неё это - «не уходи».

Когда-то она сказала это Ши Ян - не словами, а хитростью и поступками.

И небеса наказали её жесточайшим образом: дали увидеть болезнь Ши Ян, увидеть, как из прекрасной и нежной она становится слабой и бледной; позволили ей чистить для неё яблоко, которое та уже не могла удержать, - и оно, выскользнув, катилось по полу, собирая пыль.

Бог самым жестоким и бесповоротным образом разжал её судорожно сжатые пальцы - так, что суставы, казалось, хрустнули, - и, не дав ей даже выплакаться, отпустил Ши Ян.

Отпустил в объятия смерти, а не оставил рядом с ней, страдающей от безнадёжной болезни.

С тех пор это стало её кошмаром.

Каждый раз, когда ей хотелось удержать Вэнь Цзэнянь, она думала: а что, если в этот раз её жизненный путь изменится из-за неё?

Какую новую шутку приготовят небеса? Не случится ли с Вэнь Цзэнянь хоть что-нибудь плохое?

Плечи её были слишком тонки, уже стёрты прошлым в кровавые ссадины, и новой вины им не вынести. Но...

«Не уходи».

Глядя в глубокие глаза Вэнь Цзэнянь, она понимала: стоит этим глазам выдать хоть чуть-чуть печали - и она всё равно придёт.

А раз пришла - то, как бы ни было трудно, скажет эту фразу.

Даже если потом не будет ей покоя.

Даже если эта фраза сбросит её в ещё более глубокую пропасть вины, и совесть будет терзать вечно.

Даже если она больше не сможет спать и каждый раз после душа будет невольно оглядывать в зеркале плечи - не появились ли там новые кровавые следы от непосильной ноши.

Но - «не уходи».

Она смотрела на Вэнь Цзэнянь; она привыкла к своему бледному, безэмоциональному лицу или к нарочито покладистой улыбке, но сейчас уголки её глаз покраснели.

Густо-красным, будто кровь, сочащаяся из самого сердца.

Но прежде чем она произнесла эти два слова, Вэнь Цзэнянь отстранилась.

Глядя на неё, она чуть шевельнула пальцами - казалось, хочет коснуться её век. Но так и не коснулась, лишь спокойно сказала:

- Мэн Нин, ты всегда такая.

Шум стал лучшим прикрытием: кроме них самих, никто не слышал их слов.

Вэнь Цзэнянь спросила:

- Знаешь, почему я забрала ту термокружку с чаем из архата? Потому что хотела напомнить себе: ты всегда такая. Делаешь вещи, которые выглядят очень нежно, - не думая, что для другого они могут оказаться ещё большей жестокостью.

- Ты волновалась, что у меня садится горло, и принесла чай с архатом - в тот же день, когда предложила расстаться. Ты примчалась сегодня, не раздумывая, - и я знаю, о чём ты думаешь: боишься, что мне будет больно.

Плечи Мэн Нин дрогнули.

Вэнь Цзэнянь слишком хорошо её знала.

- Я... - начала она.

Вэнь Цзэнянь перебила:

- Если ты ещё не разобралась в себе, тебе не следовало сегодня приходить. Вот это было бы милосерднее. Понимаешь?

Нежность и жестокость. Контроль и подчинение. Привязанность и расставание.

Мэн Нин думала: почему все их с Вэнь Цзэнянь чувства - как роза и змея, меняющиеся местами без следа?

Вэнь Цзэнянь сказала:

- Когда-то ты считала, что должна отвечать за выбор тёти Ши Ян, за всю её жизнь. Теперь со мной - то же самое.

- Но, Мэн Нин, тогда тётя Ши Ян была взрослой, и теперь я тоже взрослая: мы обе знаем, что делаем. Мне не нужен человек, который взвалит на себя мою жизнь. Мне нужен человек, который будет...

Она улыбнулась - в ночи её улыбка была искренней и печальной, как симфония с низкой виолончелью или как классическое полотно, где среди ярких красок вдруг пролегла тёмная полоса, и именно эта сдержанная скорбь оттенила великолепное цветение.

Она сказала с улыбкой:

- Мне нужен человек, который будет меня любить.

- Любить ясно, без колебаний.

Это была её последняя улыбка, оставленная Мэн Нин; затем лицо её стало бледным, как сама ночь.

Она обернулась на вертолёт, заметила жест, означавший готовность к взлёту, снова посмотрела на Мэн Нин, шагнула вперёд и обняла её за плечи, легко сложив руки на её спине.

Мэн Нин вздрогнула, не ожидая, что Вэнь Цзэнянь ещё обнимет её.

За ухом Вэнь Цзэнянь отчётливее проступил аромат чая и тимьяна - достаточно, чтобы озарить чистую, ясную ночь. Её запах, её дыхание и её руки обнимали Мэн Нин, и, наклонившись к самому уху, она прошептала:

- Сегодня приснись мне.

Сердце Мэн Нин дрогнуло.

Это были те же слова, что Вэнь Цзэнянь шепнула ей в ночь их встречи, - тогда в них было соблазняющее очарование. Теперь, уходя, она повторила их - ещё нежнее и теплее.

Мэн Нин вдруг поняла её прежние слова.

Почему термокружка с чаем была жестокостью.

Почему её приезд из страха, что Вэнь Цзэнянь будет больно, был жестокостью.

Потому что и эта фраза Вэнь Цзэнянь была так жестока.

Утешая её, она накладывала на неё вечное заклятие.

Теперь её бессонница пройдёт - но покоя не будет: каждую ночь во сне к ней будет приходить человек, нежный настолько, что его невозможно отпустить.

Вэнь Цзэнянь разжала руки и, не оборачиваясь, с сумкой пошла к вертолёту.

С другой стороны площадки к Мэн Нин вдруг бросилась Ци Сяо. Трава была густой, она едва не споткнулась, но не остановилась; подбежав, от инерции сильно толкнула Мэн Нин и закричала, перекрывая шум:

- Да что ты творишь?! Она же улетает!

Ци Сяо поклялась больше не вмешиваться в жизнь Мэн Нин из-за собственных переживаний.

Но это была Мэн Нин, а не она.

Она отбросила всё своё прошлое и всё равно не понимала, почему эти двое должны расстаться.

Она задыхалась; Мэн Нин стояла неподвижно:

- Она не останется.

- Почему?! - выкрикнула Ци Сяо.

- Потому что считает, что я пришла, ещё не разобравшись в себе. - Мэн Нин сказала: - Ей нужно, чтобы я сделала один шаг навстречу, но если этот шаг не будет достаточно твёрдым - он ей не нужен.

Вэнь Цзэнянь всегда была ясным и решительным человеком и всегда знала, чего хочет.

В том тяжёлом детстве у неё ничего не было, и она хотела - выжить.

А когда выросла и пробилась сквозь тернии, обретя всё, - захотела чистого, твёрдого чувства.

Наверное, поэтому она так и не смогла отпустить Мэн Нин: только у неё любовь не зависела ни от её внешности, ни от её успеха. В самом начале её жизни, когда у неё ничего не было, - с какими бы сложными мыслями Мэн Нин ни подходила к ней, она чувствовала: в её доброте есть что-то чистое.

Ци Сяо стояла рядом, покусанная за вечер комарами, и вместе с Мэн Нин смотрела вверх; вертолёт медленно отрывался от земли, и вихрь пригибал траву, - он поднимался в бескрайнее ночное небо.

У Ци Сяо затекла шея, и она покосилась на Мэн Нин.

Та всё смотрела вверх.

На самом деле в её голове была одна простая мысль: человек в этом вертолёте больше не вернётся.

И в тон той ночи, когда они покупали бобы и хозяин лавки с улыбкой сказал: «Заходите ещё».

Это оставило на сердце глубокую борозду, которую уже не стереть.

******

Ци Сяо считала, что Вэнь Цзэнянь удивительная.

Правда. Провожая её взглядом, она отчаянно хотела со всей силы толкнуть Мэн Нин, чтобы та плюхнулась в траву, и заорать: «Мэн Нин, да чтоб тебя! Ну почему у тебя такой упрямый характер?!»

Но не могла.

И от этого задумалась: может, в глубине души она всё-таки относится к Мэн Нин как к больной?

Огни на площадке погасли, и они с Мэн Нин пошли прочь. Ци Сяо покосилась на неё:

- Слушай, в такое время катеров уже нет, переночуешь у меня в общежитии, уедешь утром.

Мэн Нин кивнула:

- Хорошо.

Вернувшись в комнату, Ци Сяо расстроилась, увидев, что кровать Мэн Нин завалена её одеждой; она уже хотела всё убрать, но Мэн Нин остановила:

- Не надо, я много места не займу, просто сдвинь в сторону.

Ци Сяо зыркнула:

- Ты опять выпендриваешься, что худая?

Мэн Нин улыбнулась; Ци Сяо улыбнулась в ответ, думая: не всегда люди притворяются.

Просто когда всё зашло так далеко - что ещё остаётся, кроме как улыбаться?

Она вполне могла понять Мэн Нин.

С таким прошлым, стоя перед Вэнь Цзэнянь, даже если стискиваешь зубы до скрежета и всё-таки произносишь «не уходи» - разве в душе нет ни капли сомнения? Ци Сяо спрашивала себя: а она сама, заставляя другого ради неё отказаться от блестящей жизни, смогла бы без груза на плечах?

Все знают: в чувствах не должно быть столько расчёта. Но теория - одно, а жизнь - другое.

Может, и хорошо, что Вэнь Цзэнянь улетела.

Мэн Нин так и не разобралась в себе до конца; останься они вместе - начались бы новые мучения.

Мэн Нин сидела у письменного стола у окна и, глянув на коробочку, спросила:

- Почему сломана?

- Утром проспала, схватилась за тоник и уронила.

- Есть суперклей? Попробую склеить.

- Вроде был, но старый, может, засох.

- Поищи.

Ци Сяо порылась в ящике, нашла и протянула ей. Мэн Нин глянула:

- Ещё сгодится.

- Тогда я первая в душ?

- Иди.

Мэн Нин села за стол и выдвинула стул.

Когда Ци Сяо вышла из ванной, та всё ещё сидела, склонившись над коробочкой, сосредоточенная; в свете лампы её длинные ресницы то взлетали, то опускались, а лицо было спокойным.

Ци Сяо подумала: жизнь легко обманывает.

Она мастерски создаёт видимость тихого счастья, и кажется, будто ничего страшного не случилось. Вот и когда она уезжала с севера на поезде - она помнила, как поссорилась с матерью, у неё почти не было денег, и ехала она в старом зелёном вагоне.

Кто-то укачивал ребёнка. Кто-то чистил мандарин. Кто-то во весь голос болтал.

Вокруг было так шумно, что она даже боли не чувствовала. И наивно думала: «Да ладно, жизнь такая бурлящая - что тут страшного?»

А потом, сойдя с поезда, она одна нашла хостел; она отчётливо помнила, что выбрала самый дешёвый, без горячей воды, - тридцать юаней за койку.

Ночью она, как креветка, сворачивалась на узкой жёсткой кровати, и, как бы плотно ни сжималась, казалось, эту сердечную боль не унять.

Поэтому теперь, глядя, как Мэн Нин наконец склеила коробочку, сходила в душ и легла на односпальную кровать - с одной стороны заваленную одеждой, с другой пустую, - она понимала.

Кровать была невелика, но для Мэн Нин этой ночью казалась слишком просторной.

Ци Сяо сказала:

- Свет погасить?

Мэн Нин:

- Давай.

В их общежитии, конечно, не было роскоши гостиничного номера, никакой голосовой системы - Ци Сяо приподнялась на локте, чтобы выключить лампу.

Перед тем как её погасить, она глянула на спину Мэн Нин.

И поняла, что та не зря не стала убирать сваленную одежду. Даже с этой кучей за спиной силуэт Мэн Нин казался слишком тонким; она лежала, слегка свернувшись, спиной к Ци Сяо, и лица её было не увидеть.

Да и зачем ей было его видеть?

Погасив свет, Ци Сяо тихо позвала:

- Мэн Нин?

- М?

- Как думаешь, если я сейчас подойду и обниму тебя сзади - это будет до ужаса приторно?

Мэн Нин долго молчала.

И когда Ци Сяо уже решила, что та растрогалась, и собралась встать, Мэн Нин, не поворачиваясь, ответила:

- Не надо. Мы же обе топы.

Ци Сяо запустила в неё подушкой; Мэн Нин тихо рассмеялась.

Ци Сяо с досадой повалилась на свою кровать:

- Ну ты даёшь!

Помолчав пару секунд, Мэн Нин тихо сказала:

- Спи. Всё нормально.

Она так и не обернулась.

- Ага, спим, - отозвалась Ци Сяо.

Комната снова погрузилась в тишину.

Ци Сяо очень тихо повернулась, подложила руку под подушку и в темноте открыла глаза, глядя на спину Мэн Нин.

Как весенние горы, потерявшие свою весну.

Неведомо откуда в голову Ци Сяо пришёл этот до невозможности поэтичный образ.

Она взглядом погладила Мэн Нин по плечу, потом по спине.

Да, это было приторно, особенно учитывая, что они обе - топы.

Но так Ци Сяо утешала Мэн Нин - и заодно саму себя, ту, что пять лет назад уехала одна.

Спи, завтра проснёшься - и настанет новый день.

Никто не знает, наладится ли всё, но завтра проснёшься - и настанет новый день.

******

На следующее утро Ци Сяо сквозь сон услышала:

- Ци Сяо, вставай на утреннюю тренировку.

- Нин, - она перевернулась, обнимая подушку, - я сегодня так устала, подтяни меня на беге на выносливость, ладно?

Раздался лёгкий смех.

Ци Сяо тут же села: совсем спятила! Мэн Нин давно уволилась - кто её подтянет на беге?

Мэн Нин мягко сказала:

- Будильник сработал, а ты не встаёшь. Ты на тренировки вообще не опаздываешь?

Ци Сяо тёрла глаза:

- Цзюй Мэнъя заходит за мной, когда идёт. Я зубы почищу, умоюсь - и бегом.

- Ну, сегодня можешь не спешить. Иди умывайся, а я на причал.

Ци Сяо замерла:

- А, угу.

Мэн Нин подумала и добавила:

- Ладно, подожду, пока ты умоешься, а то вдруг снова уснёшь.

- Эй! Какой у меня, по-твоему, образ?!

Когда Ци Сяо умылась, Мэн Нин попрощалась и одна пошла на причал ждать катер.

Ци Сяо подумала: наверное, так и лучше. Даже при всей её экстравертности, в такое утро она не знала бы, что сказать Мэн Нин.

******

Мэн Нин сначала занесла временный пропуск в управление, потом встала у причала, глядя на туман над морем.

Катер должен был прийти не скоро, и она вспоминала вчерашний сон.

Она знала, что Вэнь Цзэнянь ей обязательно приснится, но не ожидала, что сон будет таким... страстным.

Ну и пошлячка же ты, Мэн Нин! - отчитала она себя про себя.

Наверное, подсознание понимало: даже построив Вавилонскую башню, люди не начали бы понимать друг друга. Вернее, язык стал лишь средством приукрашивать душу.

Иногда, говоря «прощай», мы имеем в виду «больше никогда не увидимся». Иногда, говоря «забуду», - «не забуду никогда».

И, наверное, лишь в близости, когда смотришь на её покрасневшие уголки глаз, на подёрнутый влагой взгляд, на сведённые брови, - в этих ничем не скрытых выражениях на пике наслаждения и проступает правда души.

Подошёл катер; сегодня за штурвалом был не Сяо Чжан, но он тоже знал Мэн Нин. Увидев, как эта тонкая молодая женщина стоит, засунув руки в карманы, и смотрит в утреннее серо-голубое небо, он тоже поднял голову - но в небе ничего не было.

- Ты чего высматриваешь? - спросил он.

- Да ничего, - Мэн Нин улыбнулась, покачала головой и села в катер.

******

Дальше время, пожалуй, удобнее было считать по прививкам от бешенства.

После укуса бродячей кошки Мэн Нин сделала вторую прививку, потом третью. Лето дошло до самого зноя; когда что-то достигает пика, невольно думаешь, что до его конца уже недалеко.

Но в этом климате - что изменится, когда лето кончится?

Лето пройдёт - и снова лето. Снова и снова, без конца.

Времена года не действуют, и даже время будто теряет смысл.

Однажды на выходных Ци Сяо сказала, что утренние тренировки становятся всё изнурительнее. И предложила:

- Когда пройдёшь оценку, может, не искать работу смотрителя бассейна, а вернуться в спасательную команду отеля C, ко мне?

В этих словах было два скрытых вопроса.

Во-первых, скоро Мэн Нин ждёт очередная психологическая оценка. А во-вторых - столько времени прошло после отъезда Вэнь Цзэнянь, но по-прежнему ли Мэн Нин избегает всего, что с ней связано?

Мэн Нин улыбнулась:

- Когда пройду оценку, у меня, возможно, будут другие планы.

Ци Сяо немного успокоилась: Мэн Нин открыто заговорила о психологической оценке. Но не до конца - тема Вэнь Цзэнянь была скользко обойдена.

Она как ни в чём не бывало спросила:

- Что за планы?

- Потом расскажу.

- Ну и подруга! Так не делается.

Время так и шло - в смехе и болтовне.

Послушали цикад. Попали под несколько ливней. Арбуз остужал лето. А потом его снова разогревала суета жизни.

И Мэн Нин пришла на новую психологическую оценку.

Доктор Хань вышла за ней; она, как и в прошлый раз, тихо сидела на стуле и читала «Гарри Поттера» в оригинале; свет из окна делал её кожу почти прозрачной.

Подойдя ближе, доктор Хань заметила:

- Ты проколола уши.

- Да, - Мэн Нин улыбнулась. - Доктор Хань, какой у вас зоркий глаз.

- Почему без серёжек?

- Проколола недавно, надо, чтобы зажило: вечером ношу серебряные гвоздики, днём снимаю.

- И что вдруг надумала?

Мэн Нин помедлила:

- Ну, лишнее украшение.

Доктор Хань улыбнулась:

- Молодые девушки всегда хотят быть красивыми. Проходи.

С точки зрения психолога, желание украшать себя - хороший знак: человек стал гораздо позитивнее относиться к жизни.

Вообще-то Мэн Нин не думала так глубоко.

Просто пистолет для пирсинга - миг жжения и лёгкая боль, - и мочка уха вдруг стала ощутимой. Тело не привыкло к боли, и она то и дело поднимала руку и осторожно трогала место прокола.

Как человек, привыкший носить бриллиантовые гвоздики, то и дело легко касается мочки, поворачивая серёжку.