Тёплый прилив

Эта сцена была очень странной.

Они сидели здесь: Вэнь Цзэнянь — на краю дивана, Мэн Нин — полулёжа-полусидя за её спиной, разминая ей загривок.

Поза была слишком тёплой, слишком будничной, будто они могли говорить о том, кто что ел и делал в эти дни, о том, какая капризная кошка попалась Мэн Нин, или ругалась ли Вэнь Цзэнянь из-за деловых неприятностей.

Но на деле они сидели здесь и говорили о расставании.

Голос Мэн Нин звучал на удивление спокойно; теперь уже она рассуждала:

— Я знаю, пока мне не станет лучше, ты не сможешь со спокойной душой уехать в Париж. Но слышала такое: «Женщина без твёрдости — что страна без власти»? Ха-ха-хе.

— Понимаешь, моя мама, твоя тётя Ши Ян, была слишком мягкосердечной и вечно обо мне тревожилась. А к чему привело то, что она осталась? — Мэн Нин сухо усмехнулась.

— Ты женщина новой эпохи, тебе нужно быть пожёстче. И к тому же рядом с тобой мне трудно поправиться: я всё время думаю, по какому праву я так счастлива. А уедешь ты — глядишь, мне и полегчает?

Вэнь Цзэнянь долго молчала, потом сказала:

— То есть я тебя отягощаю?

— Ха-ха, — сказала Мэн Нин. — Очень хотелось бы так сказать, но мы обе знаем, что это неправда. Не побоюсь сказать честно: это я боюсь тебя отяготить. Слишком боюсь.

Боюсь, что ты ради меня откажешься от жизни, которую должна прожить.

Боюсь, что ты, как Ши Ян, останешься рядом со мной — и в итоге будешь совсем несчастна.

Я этого не вынесу.

Вэнь Цзэнянь едва заметно кивнула, и рука Мэн Нин замерла у неё на загривке.

Вэнь Цзэнянь, кажется, повела языком и спросила:

— То есть мы на этом расстаёмся?

С террасы доносился шум прибоя, разбивавшегося о берег и рассыпавшегося пеной, в которой растворилась когда-то маленькая русалочка.

— Угу.

Вэнь Цзэнянь уточнила:

— То есть мы расстаёмся, да? — И вдруг тихо рассмеялась.

Мэн Нин подумала: чего смеяться-то?

Вэнь Цзэнянь быстро ответила на её немой вопрос:

— Мне кажется это нелепым: я сижу здесь и даже слово «расставание» произношу без уверенности. Наверное, в глубине души я не чувствую, что ты хоть раз по-настоящему считала себя моей.

Мэн Нин открыла рот — и снова закрыла.

Вэнь Цзэнянь опять едва заметно кивнула:

— Хорошо, я поняла.

Она встала и повернулась к Мэн Нин; лицо её было чересчур спокойным, лишь уголки глаз слегка опустились, выдавая усталость.

— Можешь переночевать здесь и уехать завтра. Вторая спальня свободна. А если хочешь сейчас — я вызову катер.

Она очень тихо смотрела на Мэн Нин.

— Уеду утром, — язык Мэн Нин онемел. — Хорошо.

Вэнь Цзэнянь кивнула:

— Можешь воспользоваться ванной во второй спальне. Я пойду первой, немного устала, и завтра рано на совещание.

И направилась в главную спальню.

Мэн Нин просидела ещё пару минут, потом встала и пошла в ванную при второй спальне.

И ещё две минуты стояла под душем в оцепенении, думая: вот и всё сказано. И ничего особенного.

Вэнь Цзэнянь столько дней избегала её лишь затем, чтобы не допустить этого разговора. Её многозначительное «не спеши» Мэн Нин поняла: не надо так торопиться на остров с этим разговором.

Будто она всё ещё во власти той ночной бури чувств. Будто стоит потянуть — и её намерения изменятся.

Но она сама знала: нет.

Она слишком давно хотела это сказать; может быть, все десять с лишним лет с четырнадцати лет она каждый день и каждую ночь хотела это произнести. Она понимала: Вэнь Цзэнянь сейчас не хочет уезжать, — страсть на пике, и она тоже не хочет, чтобы та уезжала.

А что потом? Потом, однажды, когда половина жизни уже пройдёт, Вэнь Цзэнянь будет сидеть вечером в кабинете, наливать себе белого вина и думать: всё должно было быть не так. Её жизнь заслуживала гораздо большего.

Мэн Нин не могла дожить до этого и снова оказаться «виноватой без прощения».

Некоторые слова пугают, пока не сказаны, а когда произнесёшь — оказывается, ничего страшного. Она не умерла от горя, она всё ещё стояла здесь, под душем пятизвёздочного отеля, намыливаясь гелем с лавандой.

А потом упала на такую же мягкую перину во второй спальне.

И тут она немного порадовалась, что приехала на остров C именно для этого разговора.

Потому что не хотела среди ночи заставлять Вэнь Цзэнянь искать ей катер, — значит, надо было остаться. Пусть между ними было далеко, но хотя бы они были под одной крышей.

Мэн Нин свернулась в углу кровати, боясь даже повернуться.

Если кто-то когда-нибудь лежал без сна и слушал море всю ночь...

Он бы заметил, что шум волн меняется. Глубокой ночью он густой, а к утру — едва слышным.

Когда гул прибоя стал прозрачным, как туман, Мэн Нин услышала издалека низкий голос Вэнь Цзэнянь:

— Свет.

Только эта магия больше была не для неё.

Свет в главной спальне послушно вспыхнул. А вторая спальня осталась в глубокой тьме.

Вэнь Цзэнянь умывалась и двигалась очень тихо; впрочем, может, из-за огромного пространства номера слух не мог уловить даже те последние звуки, из которых хочется записать пластинку воспоминаний.

Потом раздался лёгкий щелчок двери — Вэнь Цзэнянь ушла.

Мэн Нин чуть пошевелила ногами под одеялом; ей хотелось поднять руку и положить её поперёк глаз, но эта поза показалась ей слишком театральной.

Она не шевельнулась.

На кровати, огромной, как море, она свернулась в углу, руки прижаты к груди, колени подтянуты.

Эту позу Вэнь Цзэнянь описывала — как младенец, свернувшийся в материнских водах.

Когда рассвело, Мэн Нин встала и умылась.

Выйдя в малую гостиную, она увидела на белом диване, на низком столике, записку, придавленную пепельницей.

Почерк Вэнь Цзэнянь был, как всегда, изящным:

«Карточку оставь здесь, временный пропуск сдай в управление причала.

— G»

Мэн Нин долго смотрела на букву «G». Вэнь Цзэнянь красиво писала латинские буквы с росчерком — как и её нынешний облик: красиво, властно, с лёгким высокомерием.

И не оставалось сомнений: её ждёт прекрасная, прекрасная жизнь.

Термокружки на столике не было.

Мэн Нин горько усмехнулась — ещё и термокружка пропала, а ведь она стоила больше ста юаней.

Она сунула руку в карман и вытащила зажигалку Вэнь Цзэнянь, которую когда-то тайком оставила у себя, и положила её рядом с запиской и карточкой.

В ту ночь, когда она шла к чёрному морю, эта зажигалка пробыла с ней полночи — в кармане куртки, вместе с её собственной зажигалкой и той, подержанной, что она собиралась подарить Вэнь Цзэнянь.

А потом она оставила куртку на пляже и в помутнении пошла в воду.

Позже её куртку нашли поисковики. Вэнь Цзэнянь была в больнице, и ей было не до вещей; из кармана куртки три зажигалки достала Ци Сяо и вернула ей.

Тогда у неё ничего не осталось: ни денег, ни вещей, ни даже сменного белья, — и эти три зажигалки были единственным следом прежней неё.

Теперь, когда настало время в последний раз покинуть этот номер, она хотела оставить и ту подержанную зажигалку, что собиралась подарить Вэнь Цзэнянь, но, подумав, передумала.

Написала Ци Сяо:

— Я уехала с острова. Работай хорошо.

Ци Сяо, наверное, была занята и не ответила.

Мэн Нин дошла до причала; утренний туман ещё не рассеялся и окутывал море дымкой. Она сдала временный пропуск в управление и стала ждать катера на материк.

Ждать пришлось недолго. И, по совпадению, катером снова управлял Сяо Чжан; увидев её, он обрадовался:

— Мэн Нин-цзе, уже обратно?

Мэн Нин улыбнулась:

— Ага.

— Дела закончила?

— Закончила.

На катере она была единственной пассажиркой; Сяо Чжан, стоя у штурвала, болтал:

— Мэн Нин-цзе, ну скажи, что за аккаунт у тебя? Правда нельзя?

Мэн Нин усмехнулась:

— Зачем тебе?

— Да интересно же, когда кто-то из знакомых становится блогером.

— Если я и правда прославлюсь, ты и так узнаешь мой аккаунт.

— Ну, всему своё время, — сказал Сяо Чжан. — Я смотрю, у блогеров темы роликов — это важно.

Мэн Нин и впрямь с жаром принялась это с ним обсуждать.

Болтая невесть что, она опиралась рукой на край сиденья и оглянулась на отель C, похожий в утреннем тумане на сказочный замок.

«Наконец-то возвращаюсь в реальную жизнь», — произнесла она про себя фразу, которую говорят все, покидающие отель C.

Только её сном было не место, а человек.

Мэн Нин заметила, что боль внутри не оказалась такой уж бурной, как она ожидала.

Наверное, она давно верила: «Если что-то выглядит слишком хорошо, чтобы быть правдой, — значит, это не правда».

Прекрасный сон, полный нежности, — достаточно.

******

В тот же вечер Мэн Нин получила видеозвонок от Ци Сяо:

— Она уезжает?

Мэн Нин помедлила:

— Ага.

— Что «ага»? — заволновалась Ци Сяо. — Ты знала? Или нет?

— Знала, — Мэн Нин изогнула губы.

Ци Сяо догадалась:

— А я-то думала, какая ты прилипчивая. Ты вчера на остров приезжала, чтобы с ней об этом поговорить?

— Угу.

— И вы теперь?

— Рас... — начала Мэн Нин и запнулась. Она вдруг поняла, что Вэнь Цзэнянь была права: ей и самой произносить слово «расставание» казалось нелепым и нереальным. Возможно, в подсознании она и правда никогда не считала их по-настоящему парой.

Или в подсознании с самого начала была уверена, что они расстанутся.

Она заменила слово и сказала Ци Сяо:

— Мы решили расстаться.

— На время или навсегда?

— Навсегда.

Ей и самой это слово показалось странным.

Люди говорят: «Мы навсегда вместе». Но почему же такое прекрасное слово, как «навсегда», может сочетаться с жестоким «расстаться»? И от этого «мы расстаёмся навсегда» звучит почти как клятва.

Ци Сяо на том конце то открывала рот, то закрывала, снова открывала — и всё не могла вымолвить ни слова.

От этого она походила на рыбу, не пускающую пузыри. Мэн Нин снова улыбнулась.

— Эх, ты... — Ци Сяо хотела сказать: «Хватит всё время улыбаться, знаешь ли ты, что некоторые улыбки печальнее слёз?» Но такие слова были бы несправедливы.

Если бы она не знала, что скрывается за всем этим, разве заметила бы она трещины в улыбке Мэн Нин?

Ци Сяо поняла, что часть её души не хочет их мирить.

Прошлое этих двоих слишком тяжёлое. А у человека всего лишь хрупкие плечи: можешь нести — неси, не можешь — беги. Вот и она когда-то сбежала с севера подальше, и теперь, кроме неё самой, никто не напоминает ей о прошлом.

Когда к ней кто-то подкатывал, она искренне радовалась.

Может, у неё с Фан Цзи всё сложится хорошо. Может, её жизнь так и потечёт — легко и спокойно.

Она сказала в камеру:

— Ну а ты...

Мэн Нин спокойно ответила:

— Буду убирать дом, готовить, помогать в приюте, может, стану больше бывать на солнце — говорят, это полезно для настроения.

Ци Сяо помолчала и сказала:

— И как ты только умудряешься не загорать?

Мэн Нин рассмеялась, а отсмеявшись, посерьёзнела:

— Есть одна очень неприятная вещь.

Она передразнила её лёгкую северную эризацию.

— Не кривляйся, — сказала Ци Сяо. — Что такое?

— Пока я не пройду оценку и не найду работу, не могла бы ты одолжить мне немного денег...

Карточкой Вэнь Цзэнянь пользоваться всё равно уже нельзя.

— Ладно, но с процентами.

— Не надо, я и так нищая.

— Сколько ты ей вообще должна?

Мэн Нин назвала сумму. С выписки из больницы и до аренды и расходов на жизнь — включая те два мороженых, что Вэнь Цзэнянь прислала ей для глаз, — она всё записывала.

— Столько? — поразилась Ци Сяо. — Ты до конца жизни не расплатишься!

Мэн Нин улыбнулась:

— Потихоньку отдам.

У Ци Сяо снова защемило сердце.

Кому нравится быть в долгах? Просто это — единственная оставшаяся между ними связь.

******

Прошло две недели. Вэнь Цзэнянь больше не искала Мэн Нин, и Ци Сяо не упоминала её имени.

Порой Мэн Нин казалось, что Вэнь Цзэнянь просто тихо исчезла.

Становилось всё жарче, и комары уже свирепствовали вовсю.

В тот день Мэн Нин возвращалась из приюта; Сун Сяо захотела холодной лапши, и она купила свежей лапши, чтобы приготовить самой. С пакетом в руке она дошла до густой зелени у старого дома, как вдруг почувствовала зуд на щиколотке; подняла ногу, почесала.

Подняв глаза, она увидела Вэнь Цзэнянь под баньяном.

На Вэнь Цзэнянь был серый двубортный пиджак и брюки в тон; высокие каблуки, как всегда, красиво подчёркивали линию щиколоток. В тусклом свете фонаря у старого дома её бриллиантовые серьги поблёскивали.

Она держала себя одной рукой, в другой была незажжённая сигарета.

Она тоже заметила Мэн Нин, но не произнесла ни слова и даже не кивнула.

На самом деле, увидев Мэн Нин, Вэнь Цзэнянь подумала:

Сумерки бледны, фонари — как светлячки; молодая миловидная женщина с пакетом свежей лапши, в простой белой футболке и светло-голубых джинсах-кюлотах проходит мимо густых кустов; её, наверное, укусил комар, и она остановилась, подняв ногу и легко почесав щиколотку.

Обычная сцена: пусть и красивая, но лёгкая, как открытка, — взглянешь и забудешь.

Но женщина на этой картине была не кто-нибудь, её звали «Мэн Нин».

И открытка тяжёлым клеймом впечатывалась в сердце, обретая вес.

Мэн Нин подошла с лапшой и первым делом спросила:

— Тебе не жарко?

Вэнь Цзэнянь посмотрела на неё пару секунд и ответила:

— Я недавно.

В отеле, квартире, машине — везде прохладно. Не жарко.

— А, — кивнула Мэн Нин. Спросить «Ты зачем?» она не решалась, поэтому приподняла пакет: — Я сегодня делаю холодную лапшу. Будешь? Ци Сяо нет, только я и Сун Сяо.

Вэнь Цзэнянь опустила взгляд на пакет, будто и вправду всерьёз раздумывала, хочет ли холодной лапши, потом опустила подбородок:

— Хорошо. — И добавила: — Только не слишком остро.

Мэн Нин улыбнулась — искренне, от всего сердца.

И сказала:

— Хорошо.

******

Они вместе поднялись.

Уже смеркалось, но ночь ещё не сгустилась, и лампы на звук, будто понимая, что светить не нужно, не загорались, — в коридоре стоял туманный серый сумрак.

Они шли друг за другом молча.

Мэн Нин открыла дверь; Вэнь Цзэнянь вошла следом. Мэн Нин привычно подала ей тапочки:

— Сун Сяо ещё не вернулась, я пойду готовить, ты пока посиди.

— Помочь?

Мэн Нин замахала руками:

— Не по карману, не по карману.

Губы Вэнь Цзэнянь едва заметно дрогнули, и Мэн Нин смутилась.

В прошлый раз она ещё позволяла Вэнь Цзэнянь помогать, а теперь почему нельзя? Потому что они «расстались»? Вообще-то она хотела лишь пошутить, чтобы снять неловкость, но теперь принялась серьёзно объяснять:

— Мне только огурцы и перец нарезать, грибы заправить, да Сун Сяо закусок принесёт — так что помогать особенно не с чем.

Вэнь Цзэнянь кивнула.

Мэн Нин снова стало неловко. Может, Вэнь Цзэнянь ничего такого и не думала, а она тут распинается.

Она взяла лапшу и пошла на кухню, но, спохватившись, обернулась:

— Сними пиджак, в старом доме кондиционер слабый.

— Угу, — Вэнь Цзэнянь расстегнула пуговицы.

Сегодня блузка на ней была мягче и тоньше, и, когда она снимала пиджак, ткань обрисовала красивые изгибы; Мэн Нин отвела взгляд.

На кухне, за делами, было проще не прислушиваться к каждому движению Вэнь Цзэнянь в гостиной.

Лишь иногда, выходя выбросить мусор, она бросала взгляд в комнату.

Вэнь Цзэнянь сидела на краю двухместного дивана. Тот был узким и низким, и человек в нём будто проваливался, но Вэнь Цзэнянь и в такой позе выглядела красиво. Её тонкое запястье лежало на деревянном подлокотнике, в другой руке был телефон — наверное, работала.

Мэн Нин снова вернулась к готовке.

Хлопнула дверь — пришла Сун Сяо.

Мэн Нин заранее написала ей, чтобы та взяла побольше закусок, поэтому, увидев Вэнь Цзэнянь, она не удивилась и поздоровалась.

Вэнь Цзэнянь сдержанно ответила и даже сама завела с ней разговор о работе.

Мэн Нин в миске размером с таз перемешивала холодную лапшу, слушая их беседу из кухни, и ей хотелось тихонько усмехнуться.

Разве Вэнь Цзэнянь — общительный человек? А вот притворяется.

Сун Сяо, поболтав с ней, зашла на кухню с закусками, чтобы разложить по тарелкам, и тихо спросила:

— Вы же вроде расстались?

— Ага, — кивнула Мэн Нин.

— Тогда что это?

Мэн Нин только покачала головой.

Сун Сяо, видимо, боялась, что оставаться с Вэнь Цзэнянь в гостиной неловко, и немного помогла Мэн Нин на кухне. Когда они вынесли лапшу, Вэнь Цзэнянь отложила телефон и встала с дивана:

— Ещё что-нибудь нужно нести?

— Да вроде нет, всего-то два блюда, — сказала Мэн Нин. — Иди руки мой.

— Угу, — Вэнь Цзэнянь ушла в ванную и вскоре вышла, закатав рукава. Обычно она не вытирала руки полотенцем Мэн Нин, и та протянула ей пару бумажных салфеток.

Они втроём сели за стол; лапша была в той самой миске, где её перемешали. Мэн Нин протянула к Вэнь Цзэнянь руку:

— Давай миску.

Та подала ей пустую пиалу.

Мэн Нин ловко накладывала лапшу. Вэнь Цзэнянь помнила, как в детстве у Мэн Нин дома та, казалось, даже рис себе редко накладывала.

Никому не избежать обязательных уроков взросления. Просто у кого-то они особенно жестоки.

— Хватит, — сказала Вэнь Цзэнянь, и Мэн Нин вернула ей пиалу.

Готовила Мэн Нин в целом очень обычно, но сегодняшняя холодная лапша вышла на удивление хороша.

Мягкая, гладкая. Не такая острая и чесночная, как уличная: она добавила уксуса — и лёгкая кислинка смешалась со свежестью огурца.

Вэнь Цзэнянь с закатанными рукавами, открывавшими белые запястья, изредка подцепляла кусочек древесного гриба и ела очень тихо.

Мэн Нин и Сун Сяо обсуждали несносного начальника.

Вдруг Мэн Нин перевела тему на Вэнь Цзэнянь:

— А ты как думаешь? Сун Сяо стоит увольняться?

Вэнь Цзэнянь очень естественно ответила:

— Смотри на баланс способностей и характера. Когда способностей достаточно, чтобы позволить себе характер, — можно делать что угодно. Если нет — пока терпи.

Мэн Нин опустила лицо, подцепила палочками лапшу, и уголки её губ тронула улыбка.

Вэнь Цзэнянь знала, что та про себя подтрунивает над её вспыльчивостью на работе; её тонкое запястье повернулось, и палочки дрогнули, а губы тронула усмешка.

Сун Сяо переводила взгляд с Мэн Нин на Вэнь Цзэнянь и обратно.

Мэн Нин повернулась к ней:

— А если в следующий раз добавить в лапшу арахис, будет ещё лучше, да?

— А? — Сун Сяо не сразу поняла. — Наверное.

После ужина Сун Сяо настояла на мытье посуды. Вэнь Цзэнянь сходила в ванную, где воспользовалась своим ополаскивателем, а потом и Мэн Нин почистила зубы.

Сун Сяо выглянула из кухни:

— Я к себе, а вы посидите.

Едва скрывшись в комнате, она тут же написала Ци Сяо:

— Они же расстались?

Ци Сяо ответила так быстро, будто жила в телефоне:

— Ну да. А что?

— Она здесь! Ты не знала?

— Не знала! — Пусть в их чатах иногда и всплывали передвижения Вэнь Цзэнянь, но далеко не все. — И зачем она пришла?

— Откуда мне знать.

— А вы что делали?

— Ели холодную лапшу.

— Чего?

— Ну да. Я с работы шла, и Мэн Нин написала: «Будет ещё один человек, возьми побольше закусок». Я сразу подумала, что это она, пришла — и точно.

— О чём говорили за ужином?

— О моей работе. Стоит ли мне увольняться.

— И всё?

— Угу.

Ци Сяо растерялась:

— А сейчас?

— Они в гостиной.

— Так иди подслушай! Раз не ушли в комнату Мэн Нин, значит, ничего такого!

— Не, неудобно как-то.

Ци Сяо хлопнула себя по бедру: до чего дошло — а ей всё ещё неудобно! Этих интровертов не понять!

******

В гостиной Вэнь Цзэнянь снова села на диван и, кажется, ещё немного отвечала по работе в телефоне.

Мэн Нин сидела рядом и заговорила, лишь когда та убрала телефон:

— Будешь виноград? Сун Сяо клиент подарил.

— Не лезет.

— А, — Мэн Нин положила руку на деревянный подлокотник, переплетя пальцы.

Вэнь Цзэнянь с самого прихода говорила очень ровно, без всяких перепадов; теперь она спросила про местные жареные бобы:

— Где их продают?

Мэн Нин удивилась:

— Ты хочешь их?

— Луцзы просила, я ей привезу. — Вэнь Цзэнянь чаще звала Чэнь Луцзы «Алексис» и лишь изредка — «Луцзы».

Сердце Мэн Нин слегка приподнялось. Если бы в её имени было три иероглифа, как бы Вэнь Цзэнянь её звала? Последними двумя? Или продолжала бы звать полным именем?

Вэнь Цзэнянь всегда звала её «Мэн Нин» — будто ни одного слога нельзя убрать.

И Мэн Нин показалось, что той ночи, когда они решили расстаться, вовсе не было: они всё так же сидят рядом, её мысли разбегаются, и она ревнует из-за какой-то ерунды.

Но на деле они сидели так близко лишь потому, что диван был слишком маленьким и узким. А Вэнь Цзэнянь говорила с ней о местных жареных бобах, которые Чэнь Луцзы, учась в Европе, увидела где-то и захотела попробовать; Вэнь Цзэнянь должна была ей их привезти — значит, эти двое, видимо, встретятся в Париже.

Мэн Нин подумала и сказала:

— Помнишь тот магазинчик, где мы покупали «Зелёное настроение»? По-моему, там есть.

— Я не помню дорогу, — всё так же ровно сказала Вэнь Цзэнянь. — Проводи меня.