Тёплый прилив

Мэн Нин догадывалась, что Вэнь Цзэнянь будет ждать её внизу.

Потому что сегодня у Вэнь Цзэнянь были дела в городе, и она написала ей; Мэн Нин ответила: «Я занята, я не дома». Вэнь Цзэнянь спросила, чем, - и она больше не ответила.

Вэнь Цзэнянь спросила:

- Где поговорим?

Мэн Нин спросила в ответ:

- Ты ужинала? Тут рядом есть отличная рисовая лапша.

- Не буду, - сказала Вэнь Цзэнянь. - Я хочу, чтобы ты приготовила.

- Уже поздно! Пока купим продукты и приготовим - будет совсем ночь.

- Ничего, я не голодна.

Мэн Нин тихо буркнула:

- Какая же ты капризная.

Вэнь Цзэнянь усмехнулась:

- И это, по-твоему, значит «прислуживать»?

- Я тебе во всём прислуживаю.

На лице Вэнь Цзэнянь мелькнула настоящая улыбка; свободной от сигареты рукой она легко коснулась талии Мэн Нин и тут же убрала:

- А я тебе не прислуживала? М-м, госпожа Мэн?

Мэн Нин вдруг взяла её за руку.

Вэнь Цзэнянь на миг опешила, а Мэн Нин уже подхватила её под локоть:

- Пошли, пойдёшь со мной за продуктами.

Это был первый раз, когда Мэн Нин шла с ней под руку.

Тепло женского тела мягко льнуло к руке, вторя нежному закату в небе.

Мэн Нин напомнила:

- Тебе надо потушить сигарету.

- М?

- Вечером зелень и так уже подвявшая, а ты ещё зайдёшь с дымом - тётка за прилавком будет злиться.

Вэнь Цзэнянь покосилась:

- От одной сигареты такой эффект?

Мэн Нин ухмыльнулась:

- Главное, ты в таком костюме и ещё с сигаретой - вид как у большой шишки, с тобой не поторгуешься.

Вэнь Цзэнянь усмехнулась, и Мэн Нин повела её к урне.

Но прежде чем та потушила сигарету, Мэн Нин сказала:

- Не трать зря, дай затянуться.

Улыбка Вэнь Цзэнянь стала шире:

- Вот чего ты ждала?

В последнее время, принимая лекарства, Мэн Нин пила мало и курила умеренно.

Вэнь Цзэнянь сказала:

- Тогда скажи что-нибудь приятное.

Мэн Нин подумала, приблизилась к её уху и тихо произнесла:

- Вэнь-цзун.

Вэнь Цзэнянь вдруг вспомнила ту ночь, когда она, оседлав бёдра Мэн Нин, вздымалась и опускалась, и Мэн Нин тем же послушно-почтительным тоном звала её: «Вэнь-цзун».

А руки при этом творили всё, что заблагорассудится.

Когда Мэн Нин снова отстранилась, она увидела, как в закатном свете у «Вэнь-цзун» чуть порозовели кончики ушей.

Но голос остался ровным:

- Только одну затяжку.

- Ага-ага, - когда Мэн Нин становилась послушной, она и вправду выглядела очень послушной.

Вэнь Цзэнянь остановилась на некотором расстоянии от урны и поднесла сигарету к губам Мэн Нин.

Мэн Нин опустила глаза.

Сигареты, что курила Вэнь Цзэнянь, были чисто-белыми; на фильтре остался след помады землистого оттенка - видны были даже линии губ, и от этого всё выглядело ещё соблазнительнее.

Мэн Нин приоткрыла губы и мягко коснулась.

Мятная прохлада проникла в лёгкие, а следом накатила острая жгучесть табака. Мэн Нин в последнее время курила мало и едва не закашлялась.

Курение как утопление: едкий, обжигающий дым рвётся в грудь.

И любовь - тоже как утопление.

Вэнь Цзэнянь нежно сказала у её уха:

- Ну всё, хватит.

Мэн Нин сделала вид, что не хочет отпускать; Вэнь Цзэнянь, смеясь, убрала сигарету от её губ, сама подошла к урне, затушила и выбросила.

Когда она вернулась, Мэн Нин снова как ни в чём не бывало взяла её под руку.

Они вместе вошли на рынок; к этому часу свежего мяса и овощей оставалось уже немного. Мэн Нин тихо ворчала, зачем Вэнь Цзэнянь непременно нужно было готовить дома, а та ответила:

- Мне так нравится.

Ты нравишься. Поэтому нравится и то, что ты готовишь.

Мэн Нин замолчала.

Вэнь Цзэнянь в детстве почти не бывала на рынках.

Сначала жила в семьях двух дядей, потом у деда с бабкой. Вообще-то по-настоящему суровые семьи не посылают детей за покупками: обе тётки следили так пристально, что были уверены - дай только девочке подержать деньги, она обязательно утаит пару фэней.

А в Англии - тем более. Там всё строилось на взаимной выгоде: им нужен был превосходный ребёнок, а ей нужно было...

Выжить.

Честно говоря, запах старого рынка был не из приятных, особенно после целого дня. Но люди внутри двигались с какой-то расслабленной неспешностью: позади трудовой день, впереди - тёплый дом, семья сидит рядом, и свет лампы уютен.

Солнце садилось ниже, небо темнело.

Рука Мэн Нин потянулась и одну за другой расстегнула пуговицы пиджака Вэнь Цзэнянь.

Та думала, что сейчас что-то будет, но Мэн Нин ничего не сделала - лишь отдёрнула белую руку.

Просто с распахнутым пиджаком идти было свободнее.

Вэнь Цзэнянь улыбнулась и потянулась к вороту своей блузки.

- Нельзя, - Мэн Нин легонько шлёпнула её по руке. - Блузку расстёгивать нельзя.

И спросила:

- Уже поздно, два блюда хватит?

- Нет, - сказала Вэнь Цзэнянь. - Надо три.

- Ну ты! - Мэн Нин сморщила нос.

Вэнь Цзэнянь рассмеялась:

- Ладно. - И пошла на уступку: - Тогда два.

С какой стороны ни посмотри, это была до невозможности идиллическая сцена. Мэн Нин под руку вела её по засыпающему рынку; знакомые торговцы окликали: «Сестричка, яйца возьмёшь? Со скидкой». Продавец, собиравшийся закрываться, подметал свой пятачок, а Мэн Нин спрашивала:

- Ты хочешь курицу или говядину?

Старый рынок был полукрытым: сверху навес из жестяных листов, и через равные промежутки - стальные прутья; по мере их пути угол обзора менялся, и оранжево-красный закат то показывался, то прятался.

Вэнь Цзэнянь открыла рот.

И поняла, что ей нужно взять себя в руки, чтобы произнести:

- Говядину.

Хотя вокруг было тихо и мирно, внутри неё всё было как в ту ночь близости с Мэн Нин.

Не то чтобы ею владело глубокое желание. Просто под ударом огромного счастья сердце сжималось от частой, колкой боли.

Потому что всё это было слишком прекрасно - и ты почти инстинктивно верила, что такое не может длиться долго.

Оргазм, что дарила ей Мэн Нин, вызывал это чувство. И вот эта медленная прогулка с ней по рынку - тоже.

Мэн Нин неторопливо купила всё, что нужно, и снова взяла её под руку, выводя с рынка.

На лестнице идти под руку было уже нельзя - коридор слишком узкий, пришлось идти друг за другом.

Дома Мэн Нин, переобуваясь, сказала:

- Уже поздно, так что будешь на подхвате, иначе поедим только после девяти.

Вэнь Цзэнянь великодушно согласилась:

- Хорошо.

Мэн Нин на неё посмотрела.

- Что?

- Ты разве не должна сказать: «Ты хоть представляешь, сколько стоит час моего времени? Как я могу тут мыть тебе овощи?» - Мэн Нин рассмеялась. - В романах про Мэри Сью так пишут.

- Ты читала?

- Читала, - кивнула Мэн Нин. - Ци Сяо советовала.

- Сколько бы ни стоил мой час, я и так потратила на тебя немало, так что помыть овощи - не велика потеря.

- Ну скажи! Без этой легендарной администратмвный менеджер, моющий мне овощи, - уже не то ощущение.

Вэнь Цзэнянь подумала:

- Свой почасовой доход я не считала, но могу сказать прошлогоднюю годовую зарплату. - Она наклонилась к уху Мэн Нин и тихо назвала цифру.

Мэн Нин замерла:

- Тысяч?

Вэнь Цзэнянь поправила единицу измерения:

- Миллионов.

- Чёрт, - процедила Мэн Нин.

Вэнь Цзэнянь ущипнула её за мочку уха.

- За что? - возмутилась Мэн Нин. - Ты сама часто ругаешься, по-английски, думаешь, я не понимаю? Ты ругаешься куда грязнее меня.

Вэнь Цзэнянь покачала пальцем:

- С таким лицом, как у тебя, это не идёт.

Мэн Нин видела, как Вэнь Цзэнянь носит нефрит, и её руки тоже были как нефрит: в воде, когда она мыла овощи, они казались прозрачными и тёплыми.

С помощницей Мэн Нин управилась с готовкой куда быстрее; когда она несла блюда на стол, как раз вернулась Сун Сяо - после вечных переработок на лице её читалось полное отчаяние.

- Как раз кстати, - позвала её Мэн Нин. - Иди мой руки, поедим.

Вэнь Цзэнянь вышла из кухни с двумя мисками риса, рукава блузки закатаны до локтей; она кивнула Сун Сяо.

Та опешила:

- Нет-нет-нет.

Вэнь Цзэнянь сама сказала:

- Садись с нами, я добавлю ещё риса.

Они втроём сели за стол. Вэнь Цзэнянь подумала: повороты судьбы всегда скрываются под одеждой «обыденности».

Например, когда Мэн Нин переезжала от неё и она везла её вещи, а Ци Сяо на заднем сиденье бессмысленно напевала детскую песенку про щенка.

Или как теперь - перед тем разговором, что вот-вот начнётся, они с Мэн Нин и Сун Сяо ужинают вместе; Мэн Нин после шашлыков не голодна, вертит палочки в руке, лениво подбирая рисинки, и, подперев голову, слушает, как Сун Сяо жалуется на начальство.

И правда - слишком обыденно.

Настолько обыденно, что стоит лишь немного ослабить бдительность - и покажется, будто так и потечёт жизнь.

Но нет.

После ужина Сун Сяо помогла помыть посуду и быстро скрылась в своей комнате.

Мэн Нин спросила Вэнь Цзэнянь:

- Хочешь спуститься прогуляться? Я немного объелась.

Вэнь Цзэнянь опустила подбородок:

- Хорошо.

Они вместе спустились; Вэнь Цзэнянь уже не надела пиджак, и мягкая ткань блузки на ночном ветру обрисовывала её красивую фигуру.

Вэнь Цзэнянь сказала:

- Возможно, мне придётся на время уехать.

Мэн Нин шла рядом, заведя руки за спину и переплетя пальцы.

Вэнь Цзэнянь не продолжала, пока та не спросила:

- В Париж?

- Может, туда. А может, и нет.

Снова тишина.

Вэнь Цзэнянь опять заговорила:

- Мэн Нин, я понимаю, что ты имеешь в виду. Я знаю, что однажды тебе станет лучше, у тебя появятся своя жизнь, своя работа, свой круг общения, и ты не будешь отвечать мне в ту же секунду. Я не могу под предлогом твоей болезни держать тебя под контролем.

- Иногда я думаю, - сказала она. - Ты не можешь поправиться - или не хочешь поправляться ради меня?

Мэн Нин была слишком чувствительной.

Она остро ощущала ту поразительную жажду контроля в Вэнь Цзэнянь. Ведь изначально она оставалась рядом с ней с мыслью об искуплении. Так, может, где-то в подсознании она уловила, что Вэнь Цзэнянь не так уж жаждет, чтобы она поправлялась, - тогда в её мире всегда будет только она, и Мэн Нин вечно будет зависеть от неё.

Вэнь Цзэнянь продолжала:

- Такая жажда обладания нездорова. Поэтому я уеду на время - привести себя в порядок.

Мэн Нин покачала головой:

- Нет.

Вэнь Цзэнянь повернулась к ней.

Они как раз шли под огромным баньяном. Старый район был неказист: старые дома, спутанные провода, никакой вылизанной чистоты, и грязная вода стекала от уличных палаток.

Только растения здесь были такими, каких не найти в новых районах. В отличие от дикой зелени, впитавшей силы природы, эти деревья укоренились и вытянулись здесь, впитывая переплетённые истории поколений.

Они умели слушать. И когда человек говорил, листва над головой тихо шелестела, отзываясь.

Под таким вот баньяном Мэн Нин остановилась и, глядя на Вэнь Цзэнянь, повторила:

- Нет.

Она протянула руку и легко коснулась её щеки.

Подушечки пальцев скользили по лицу. Она прошептала:

- Думаешь, у меня этого нет?

Вообще-то Мэн Нин редко позволяла себе такой взгляд - слишком хорошо носила свои маски. Тихая. Покладистая. Бодрая. И лишь в их близости, когда инстинкт, живущий в крови и костях, пробивал все притворства, она смотрела так на Вэнь Цзэнянь.

Это не было неистовством - скорее, холодным спокойствием.

Она холодно и пристально смотрела на Вэнь Цзэнянь, что вздымалась на её бёдрах, - вернее, она так же холодно всматривалась в саму себя.

Именно в такие мгновения она с предельной ясностью, без остатка, смотрела в лицо своей жажде обладания.

Поэтому её фраза была неполной. Полностью она звучала бы так:

«Думаешь, этой почти безумной жажды обладания нет у меня?»

Что необычного в обжигающем пламени? Завораживает лишь тот огонь, что горит с таким ледяным спокойствием.

Вэнь Цзэнянь на каблуках была выше Мэн Нин на полголовы, и её блузка с брюками всегда выглядели взрослее, чем футболка и спортивные штаны Мэн Нин. Но сейчас они стояли под старым городским баньяном, укрытые густой тенью; Мэн Нин гладила её по щеке, и Вэнь Цзэнянь, чуть склонив голову, потёрлась о её ладонь.

Контроль и подчинение. Власть и покорность. Это две стороны одной медали, и смена происходит за один миг - кто скажет, где граница?

Прежде чем в сердце Вэнь Цзэнянь успело подняться облегчение, Мэн Нин мягко убрала руку.

Тёплая волна застыла в груди; Вэнь Цзэнянь молча смотрела на неё.

- Дело не в тебе, - сказала Мэн Нин. - Дело во мне. Мне слишком хорошо.

- Что?

- Мне слишком хорошо. - Взгляд Мэн Нин сперва скользнул в сторону, потом вернулся к её глазам. - Так нельзя.

Она развернулась и пошла в тёмный угол у баньяна.

Вэнь Цзэнянь последовала за ней и только тогда разглядела в темноте старые ржавые уличные тренажёры; место было неказистое, без фонарей, и, похоже, ими редко пользовались - ржавчина с годами лишь проступала сильнее.

Мэн Нин села на скамью для скручиваний; Вэнь Цзэнянь встала перед ней:

- О чём ты? Мэн Нин.

Лишь одинокий фонарь далеко отсюда проливал косой свет; юг есть юг - в это время года уже понемногу запели цикады.

Мэн Нин упёрлась локтями в колени, сплела пальцы и положила на них подбородок; казалось, она на миг забылась, а потом подняла лицо - и глаза её были чуть красными.

Вэнь Цзэнянь не знала, до какой черты Мэн Нин должна была себя довести, чтобы заплакать при ней; она инстинктивно шагнула вперёд, чтобы обнять её.

Мэн Нин вскинула руку ладонью вперёд - жест сопротивления.

Вэнь Цзэнянь замерла на месте.

Мэн Нин так и держала поднятую руку, пока краснота в глазах немного не отступила; лишь тогда она опустила её и горько усмехнулась:

- Прости.

Вэнь Цзэнянь не знала, кому это «прости» - ей или самой Мэн Нин.

Прости, что так долго притворялась бодрой, а столкнувшись с трудностью - всё равно расплакалась.

Вэнь Цзэнянь нежно позвала:

- Мэн Нин.

Её голос лёг на макушку Мэн Нин, мягко погладив.

Та опустила голову:

- Моя мама была несчастна всю жизнь, а потом умерла. Как я смею быть такой счастливой?

И эта фраза была неполной. Полностью она звучала так:

«Моя мама осталась со мной из-за моих козней, была несчастна всю жизнь, а потом умерла. Как я смею быть такой счастливой?»

Вэнь Цзэнянь хотела приблизиться, но язык тела Мэн Нин говорил о сопротивлении. Вэнь Цзэнянь замерла, прикусив губу:

- Послушай меня.

- Возможно, в детстве ты думала именно так. Но теперь ты взрослый человек и знаешь: мысли взрослых на самом деле очень сложны. Взрослые не умнее и не смелее; взрослые не могут предсказать своё будущее. Тогда мы были маленькими и не знали, что происходило между тётей Ши Ян и тётей Цэнь. Но в любом случае последнее решение тётя Ши Ян приняла сама - она сама выбрала остаться. Мэн Нин, тогда ты была ребёнком, а тётя Ши Ян - взрослой, и только она могла отвечать за свой выбор.

Мэн Нин подняла глаза:

- То есть я невиновна?

- Ты не невиновна. У тебя были свои умыслы. - Вэнь Цзэнянь сказала: - Но ты не можешь отвечать за выбор тёти Ши Ян, не можешь отвечать за всю её жизнь. Мэн Нин, прости, что говорю это, но иногда ты слишком самонадеянна: ты не была единственным решающим фактором во всей жизни тёти Ши Ян.

Мэн Нин замерла.

- Но, - прошептала она севшим голосом, - она умерла.

Она не сказала «ушла из жизни» - она сказала «умерла», тем самым охрипшим после морской воды голосом, который так и не восстановился, будто заставляя себя смотреть на это с беспощадной прямотой.

Сердце Вэнь Цзэнянь сжалось.

Мэн Нин сидела на старом тренажёре у рынка, и далёкий фонарь освещал лишь половину её лица. Но Вэнь Цзэнянь с предельной ясностью увидела другую картину: похороны, и девушка чуть за двадцать стоит совсем одна, ни одного близкого человека рядом; закат так же косо вливается, но не может осветить её лица, и тонкая тень тянется далеко-далеко.

Она очень худая, давно уже держится одна, голова слегка опущена, она не плачет, лишь огромная растерянность на лице, и лопатки на спине выступают, как крылья бабочки, что больше не могут взлететь.

Вэнь Цзэнянь подумала: если бы тогда хоть кто-нибудь её обнял - довела бы она свою жизнь до такого?

И потому, как бы Мэн Нин ни вжимала плечи, как бы ни кричал язык её тела о сопротивлении, Вэнь Цзэнянь шагнула вперёд и, не позволяя противиться, заключила её в объятия.

Сперва Мэн Нин пыталась вырваться. Вэнь Цзэнянь лишь крепче сжала руки и молча держала её.

И она затихла.

Маленький мотылёк, трепеща крыльями, бился о лампу фонаря - звук был далёким.

Мэн Нин шмыгнула носом.

И медленно подняла руки, крепко обнимая Вэнь Цзэнянь.

Та всё ещё молчала, лишь снова и снова легко похлопывала её по спине. Наконец-то она, пройдя сквозь время, обняла свою девочку - на тех похоронах, пустых и пугающе тихих, она держала Мэн Нин, а та обхватывала её за талию, как хватаются за последнюю соломинку.

Вэнь Цзэнянь чувствовала, как тёплые слёзы пропитывают её блузку.

На самом деле самые глубокие слёзы не обжигают - они тёплые. Они не хлещут - текут тихо и медленно, записывая печаль.

Голос Мэн Нин прерывался:

- Как я смею так сильно тебя любить?

Вэнь Цзэнянь всё гладила её по спине.

- Она осталась, она отказалась от тёти Цэнь, она за всю жизнь не побыла с тем, кого любила, она никогда не была так счастлива. Почему мне можно так радоваться? - плакала Мэн Нин. - По какому праву мне можно быть такой счастливой?

Вэнь Цзэнянь позвала:

- Мэн Нин.

Та сказала:

- Я не могу быть с тобой, понимаешь? Мне по-настоящему, от всего сердца хорошо. Так хорошо, что я уже сомневаюсь: а не было ли моё прежнее несчастье наигранным? Может, с кем-то другим я бы и смогла, но не с тобой. С тобой мне слишком хорошо.

Я получила то высшее счастье, которого совершенно не заслуживаю.

- Мэн Нин, у тебя сейчас в голове всё спутано. Не говори этого сейчас.

- Нет, - Мэн Нин покачала головой. - Я думала об этом. Если бы я была с кем-то другим, и он уезжал бы работать в Париж, я бы его поддержала. Но когда я в прошлый раз не прошла оценку, и ты сказала, что покрасишь стены, что останешься, - в душе я... обрадовалась. Нельзя так сильно любить человека, правда нельзя.

Это лишает тебя всех границ, делает непохожей на саму себя.

Мэн Нин думала: раньше так было с Ши Ян. В её жизни была только Ши Ян, она слишком её любила и потому была готова удержать любой ценой.

Теперь так с Вэнь Цзэнянь. Она слишком её любит и потому готова удержать её, невзирая ни на что.

Голос Мэн Нин прерывался:

- Давай я тебя отпущу, хорошо?

Она глубоко зарылась лицом в её грудь.

Она произнесла это. Хоть на миг она победила свою жадность и произнесла это.

Вэнь Цзэнянь одной рукой обнимала её, а другой накрыла ей рот:

- Мэн Нин, я же сказала: у тебя сейчас всё спутано, и такие вещи мы сейчас обсуждать не будем.

Она легко подержала ладонь и убрала, давая Мэн Нин выровнять дыхание.

Они ещё немного постояли в объятиях; потом Мэн Нин отстранилась, опустила голову и сипло спросила:

- Слушай, а сколько стоила эта блузка?

Вся измазана её слезами, а может, и немного соплями.

Вэнь Цзэнянь слабо улыбнулась:

- И правда будешь платить?

Мэн Нин:

- Ага.

Вэнь Цзэнянь сказала:

- Не помню, какой это бренд. Посмотри сама.

Она повернулась к Мэн Нин спиной и присела, открыв бледный загривок.

Мэн Нин на миг замешкалась, потом потянулась и отвернула ворот её блузки.

Ну что за... почему после такой истерики она тут разглядывает бирку на блузе Вэнь Цзэнянь?

Она назвала бренд.

Вэнь Цзэнянь промычала, поднялась, снова повернулась к ней и легонько взъерошила ей волосы:

- Эту блузку, кажется, покупала ассистентка, я не знаю точной цены, но если судить по бренду...

Она назвала сумму.

Мэн Нин стиснула зубы:

- Ты издеваешься?

Из-за какой-то блузки! В конце концов, это же просто два куска ткани и два рукава! За такие деньги - зачем вообще блузка? Не проще ли сразу ограбить!

Вэнь Цзэнянь сказала:

- Можешь не платить.

Вэнь Цзэнянь всегда была очень сдержанна в словах.

Подтекст был: все твои сегодняшние чувства - я беру на себя.

Мэн Нин поднялась:

- Ну что, пора домой.

Вэнь Цзэнянь:

- Мне на остров, завтра рано совещание.

- А, - кивнула Мэн Нин. - Я тебя провожу.

- Лучше я тебя, - Вэнь Цзэнянь поправила блузку. - Сейчас вызову водителя: он отвезёт меня, а потом отгонит мою машину. Пока он едет, как раз успею проводить тебя наверх.

Они вместе зашагали к старому дому.

Мэн Нин покосилась на мокрое пятно на её блузке.

Порыв - это дьявол. Надо было плакать в тот день, когда на Вэнь Цзэнянь была блузка не такого бренда.

Хотя, если подумать, а бывают ли у Вэнь Цзэнянь блузки не таких брендов? Хе-хе.