Тёплый прилив

Всё время так.

Вэнь Цзэнянь думала.

Мэн Нин всегда такая: умная, чувствительная, а её забота способна пробраться в самое сердце, - но именно такие люди хуже всего умеют разгребать последствия. Именно из-за ума она слишком глубоко понимала, какую ситуацию сама же создала: другие видели лишь корочку на ране, а она - гниющую плоть под ней.

Поэтому другие могли, глядя на корочку, спросить: «Больно?» - а Мэн Нин нет. Она слишком остро чувствовала тот тошнотворный запах крови, и, не зная, как с ним справиться, просто разворачивалась и бежала.

Вэнь Цзэнянь медленно выдохнула.

И сказала:

- Могу ответить.

У всех наблюдателей загорелись глаза. Одна Ци Сяо с нервным смехом угощала соседей:

- Ешьте говядину с зубочистками! Аха-ха, ешьте!

Боже! У неё сердце готово было выпрыгнуть.

Это было куда острее, чем вопросы о первом поцелуе или первой ночи. Идеал лесбийского сообщества сидела здесь в костюме, из манжета её блузы выступало худое запястье, в пальцах - бокал; она будто бы небрежно промычала «м-м», но густые ресницы были полуопущены - она явно размышляла.

Невыносимо! Ци Сяо, воительница чистой любви, этого не выдерживала! Первая любовь, которая у юного сердца остаётся навсегда, - это всегда самое сильное!

Вообще-то прошла всего секунда, но, кроме Ци Сяо и Мэн Нин, вряд ли кто-то заметил. Остальные лишь подумали, что эта красавица с виду неприступна, а на деле довольно покладиста, раз так спокойно говорит:

- Да ничего страшного, могу ответить.

Её взгляд легко скользнул мимо Мэн Нин к тому, кто задал вопрос:

- Была.

- «Есть ли у тебя тот, кто тебе нравится?»

- «Была».

Именно в это мгновение Вэнь Цзэнянь решила отпустить Мэн Нин из той квартиры.

Она считала, что их отношения с самого начала были перекошены. У Мэн Нин с детства всё было, и потому она была «правительницей, охраняющей уже имеющееся» - вечно оглядывалась и колебалась. А у Вэнь Цзэнянь с детства не было ничего, поэтому она, спасаясь из безвыходных положений, всегда ставила на кон всё, не жалея.

Да, она вела себя довольно нелепо.

Если нужно было где-то поселить Мэн Нин - почему не снять жильё? Если нужно ездить из города на остров - почему не взять служебную машину отеля C?

Но нет. Ей нужно было именно купить квартиру, именно купить машину - так же, как тогда поднять вертолёт, чтобы доставить Мэн Нин лекарство от аллергии. Она всегда была человеком без чувства меры.

Её вложения всегда были без оглядки на цену; под внешним спокойствием скрывалась почти безумная паника, будто чем больше вложишь - тем крепче удержат ситуацию.

Только разве так это работает?

Чем сильнее Мэн Нин чувствовала вину перед ней - тем сильнее избегала.

Она до смерти боялась услышать от неё слово «люблю» - пусть об этой любви они обе знали. Но стоило произнести это вслух - и всё обрело бы окончательную форму.

Если взять не самый уместный пример: читать комикс под партой можно. Но открыто положить его на стол - нельзя: учитель заметит и отберёт.

Они давно выросли, и отбирать их «любовь» некому. Но за ними приходили другие - вина Мэн Нин за прошлое, её нежная и чувствительная совесть.

Честно говоря, другому человеку это прошлое, может, и не показалось бы таким уж страшным. Разве Ши Ян осталась тогда именно из-за её детских козней? Ши Ян была взрослым человеком - не было ли в её выборе иных, житейских соображений? Не думала ли она, что в те годы их связь с Цэнь Мэйгуй всё равно не имела будущего, - и потому отступила?

Другие нашли бы сотни оправданий.

Но та, кого любила Вэнь Цзэнянь, обладала нежной и чувствительной совестью.

Ци Сяо снова расклеилась.

Она могла разговориться с кем угодно и потому переслушала множество историй о тех, кого люди любили. Слышала самые разные чувства: сожаление, тоску, отпускание, бессилие. Но никогда не слышала, чтобы о ком-то говорили так, как молятся.

Молятся, чтобы тот человек стал «тем, кого любила».

Молятся, чтобы собственное сердце постепенно перенесло ударение с «люблю» на «прошедшее время» - вместе с весенним снегом и летним клёном.

Разве весной бывает снег? Разве летом - клён?

В этом-то и суть! Ци Сяо отчётливо помнила: когда они ездили на остров, Вэнь Цзэнянь вместе со всеми была у того знаменитого храма с самой сильной энергетикой, но так и не помолилась. Кто-то из коллег набрался смелости спросить, и Вэнь Цзэнянь равнодушно ответила, что не верит в богов.

О чём же молится человек без веры? О весеннем снеге. О летнем клёне.

Ци Сяо с хохотом заявила:

- Чёрт, ну почему эта говядина такая острая!

Так же, как в детстве, расплакавшись над «Легендой о Чжэнь Хуань», она врезалась коленкой в угол стола и воскликнула:

- Ха-ха-ха, как же, блин, больно!

Мать отчитала её:

- Девочкам нельзя ругаться.

Это человеческий инстинкт с детства - искать оправдание своим слезам. Поэтому в горе или растроганности мы всегда смеёмся, поэтому Мэн Нин вдруг, чёрт возьми, стала вести себя как прирождённый экстраверт.

И именно Мэн Нин единственная во всей компании откликнулась тем же:

- И правда! Очень остро!

Вэнь Цзэнянь снова изогнула губы, легко повела запястьем и осушила бокал.

Видимо, такое дешёвое вино обожгло горло, потому что её ресницы едва заметно дрогнули - на долю секунды, не больше.

А потом Вэнь Цзэнянь снова была, как всегда, сильной, как всегда, красивой, держа спину и плечи идеально прямо.

Ци Сяо со смехом повторяла Мэн Нин:

- Ешь говядину! Ешь говядину!

Сыграли ещё несколько раундов; Мэн Нин продолжала болтать с Ци Сяо.

Вэнь Цзэнянь сидела в стороне, и жребий её больше не настигал. Изредка она поворачивала запястье, отпивала глоток и молчала, никого не торопя.

Мэн Нин показалось, что она слегка рассеянна: взгляд её блуждал, рука безотчётно коснулась бриллиантовой серёжки.

Тогда Мэн Нин сказала Ци Сяо:

- Уже поздно, мне пора.

Её стали удерживать:

- Мы и так скоро расходимся, сыграй с нами последний раунд.

«Сыграем последний раунд» - это же классическое накликание беды. Мэн Нин, которой везло весь вечер, попалась.

Тот самый отчаянный экстраверт снова не стушевался:

- А у тебя есть кто-то, кто нравится?

После случая с Вэнь Цзэнянь все уяснили: да, чистая любовь - всегда сильнее всего.

Мэн Нин сперва опустила глаза и улыбнулась:

- Ну что за вопрос.

Её подгоняли:

- Отвечай давай, раз спросили - отвечай, или штрафной бокал!

Мэн Нин снова улыбнулась. Её улыбка была широкой и стирала с лица всю холодность, и у Ци Сяо снова защемило сердце: обычные люди так не улыбаются, так улыбаются только те, кому позарез нужно, чтобы окружающие увидели, что они улыбаются.

Мэн Нин, изогнув губы, ответила:

- Нет. Какие там «нравится».

Вэнь Цзэнянь, сидевшая наискосок, даже уголком губ не повела.

Этот ответ был слишком предсказуем.

Пока Мэн Нин не осмелится взглянуть в лицо прошлому, она никогда не сможет признаться в этой любви.

Но спрашивавший не унимался:

- А тот, от кого сердце замирает? Ну хоть какой-нибудь краш?

Ци Сяо попыталась вмешаться:

- Эй-эй, за раз можно только один вопрос.

Но Мэн Нин снова улыбнулась.

У Ци Сяо в тот момент всё упало внутри: конец, сегодня явно её, воительницы чистой любви, смертный день - все как сговорились наносить ей критические удары.

Мэн Нин сказала:

- Есть любимый человек. Так можно?

Произнесла она это очень тихо. Среди слепящих огней, среди грохочущей музыки, среди пьяных перепалок «ты мне на ногу наступил!» и «да пошёл ты, это твоя нога в меня врезалась!».

Весь вечер она смеялась и дурачилась с Ци Сяо, проговорила кучу всякой чепухи, но эту фразу сказала мягко и почтительно, будто о чём-то кротко прося: «У меня есть любимый человек. Можно?»

У кого она просила? Конечно, у собственной судьбы.

У меня есть человек, который мне безмерно дорог, - он связан с моим прошлым, полным бесконечной вины; один взгляд на него разбереживает старые раны, которые никогда не заживут. Я бежала, я боролась, я старалась.

Я хотела убежать от неё и хотела быть к ней ближе; я сижу здесь, и за один миг в голове моей проносятся сотни мыслей, а потом я обнаруживаю страшную правду: я могу её не «любить» - но я люблю её.

Влюблённость - это лёгкий ветер и нежные облака, мороженое в три часа дня и самая серединка арбуза. А любовь - это...

Любовь - это дыхание, когда тонешь.

Знаешь, в тот миг дыхание уже не спасает: каждый вдох - и морская вода заливает горло, разрывая лёгкие невыносимой болью, но ничего не поделать - дыхание это инстинкт.

Любовь - это инстинкт.

Так что ей оставалось? Только сидеть здесь с почти беспомощной улыбкой и тихо-тихо просить у судьбы: «У меня есть любимый человек. Можно?»

И ждать, когда судьба отвесит ей звонкую пощёчину.

Ци Сяо, судорожно вдохнув, вскочила и бросилась наружу. Говядина на зубочистках её уже не спасала: ей хотелось реветь в голос, выть, носиться кругами по стадиону и плакать.

Ах да, здесь нет стадиона - лишь серая стена за баром да сакура, уже почти облетевшая.

Проклятье, почему, давно миновав возраст беготни по стадиону, она вынуждена слушать такие истории чистой любви? Это убивало её.

Она вылетела на улицу, зажав рот, со слезами на глазах обернулась к дверям бара и подумала, что следующей выйдет непременно Вэнь Цзэнянь - как она могла выдержать такое?

И плевать, пусть даже перед Вэнь Цзэнянь она робеет - она бросится к ней и разрыдается, и скажет: «Моё железное плечо топа - к твоим услугам».

Но прошло много времени, а Вэнь Цзэнянь так и не вышла.

Она вытерла слёзы и подошла к девушке, курившей с другой стороны бара:

- Эй, сестрёнка.

Та лениво глянула на неё:

- В WeChat не добавляю.

- Да нет, у тебя салфетка найдётся? Нос высморкать.

Девушка окинула её взглядом и протянула пачку салфеток.

Ци Сяо вернулась в бар - и, вопреки её ожиданиям, никакого хаоса после торнадо любви: Мэн Нин и Вэнь Цзэнянь сидели на тех же местах по диагонали, Мэн Нин с улыбкой болтала с соседями, Вэнь Цзэнянь молча держала бокал.

Мэн Нин, увидев её, с улыбкой спросила:

- Ты куда ходила?

«Меня твоими словами вышвырнуло на улицу», - ответила Ци Сяо про себя.

А вслух сказала:

- Да перепила немного, выходила проветриться.

Все обменялись ещё парой фраз и стали расходиться. Вэнь Цзэнянь, не поднимая головы, вызвала водителя и вместе со всеми двинулась к выходу. Кто-то, изрядно выпив, пошатнулся навстречу ей; Мэн Нин поддержала её под локоть и тихо сказала:

- Осторожнее.

Та сдержанно кивнула:

- Спасибо.

Мэн Нин тут же убрала руку.

Они обе держались слишком естественно, даже не пытались нарочно избегать друг друга.

Компания высыпала на улицу, все переговаривались, как разъезжаться, и Вэнь Цзэнянь окликнула Ци Сяо:

- Дождись моего водителя, подвезу.

Ци Сяо замахала руками:

- Нет-нет-нет, не надо, я с ними такси поймаю.

Мэн Нин про себя покачала головой: не знаешь ты Вэнь Цзэнянь.

Когда она говорила в повелительном тоне - выбора не было.

И точно, Вэнь Цзэнянь сказала:

- Мне не трудно.

Ци Сяо глянула на Мэн Нин; та едва заметно кивнула, и Ци Сяо сдалась:

- Ну хорошо.

Они втроём стояли у бара; эти двое молчали, и Ци Сяо тоже не знала, что сказать, поэтому просто смотрела на сакуру, которую то и дело обдувал ночной ветер.

И правда почти облетела - как её собственные волосы после ночных марафонов сериалов.

Через некоторое время подъехал водитель. Вэнь Цзэнянь небрежно бросила ему ключи; тот, увидев «Майбах», заметно напрягся. Ци Сяо поспешно сказала:

- Меня немного укачивает, я сяду вперёд.

Пусть эти двое садятся назад вместе.

Они не отказались.

Но сидели, отвернувшись каждая к своему окну, и не произносили ни слова. А водитель не решался сам включить ни радио, ни музыку, и это молчание растягивалось бесконечно.

Ци Сяо, как экстраверт, стало не по себе, и она тихонько запела:

- Щеночек, хороший, щеночек, хороший...

О боже, кажется, Вэнь Цзэнянь с заднего сиденья на неё покосилась.

Она послушно замолчала.

Ну и пусть молчат. Поглядит, что из этого молчания вырастет.

Так в тишине они доехали до её съёмной квартиры; Ци Сяо вышла и сказала:

- Спасибо, я пошла.

Вэнь Цзэнянь надменно опустила подбородок, Мэн Нин улыбнулась и сказала:

- Как-нибудь ещё увидимся.

И Ци Сяо ушла, то и дело мысленно оглядываясь.

К мысли, мелькнувшей у неё в баре, - чтобы Мэн Нин завела новых знакомых, - она теперь относилась и с протестом, и с согласием. Протест - потому что между этими двумя с первого взгляда видна глубочайшая связь; если бы из тупика было легко выбраться, разве был бы он тупиком?

Согласие - потому что и вправду всё слишком трудно и слишком больно; даже ей, сторонней, было невыносимо.

Она не удержалась и в самом деле обернулась: бросающийся в глаза «Майбах» всё ещё стоял у их старой, обшарпанной съёмной квартиры.

Почему они не уезжают? О чём там говорят?

А разговор в машине в этот момент был такой:

Вэнь Цзэнянь спросила Мэн Нин:

- Думала о том, чтобы переехать обратно?

Она знала, что Мэн Нин и с Ци Сяо немного не по себе, но отпускать её сейчас на отдельную съёмную квартиру было бы ещё тревожнее.

В любом случае, быть с Ци Сяо для Мэн Нин лучше, чем быть с ней.

Мэн Нин помедлила и спокойно ответила:

- Думала.

- Тогда хорошо. - Вэнь Цзэнянь подняла белую руку и легонько постучала по спинке водительского сиденья: - Поехали.

Водитель, получив указание, завёл машину.

Они, будто находясь в эпицентре тайфуна, быстро и тихо завершили этот разговор.

******

Машина подъехала к подземному гаражу, водитель ушёл.

Вэнь Цзэнянь и Мэн Нин стояли плечом к плечу в кабине лифта, глядя на свои расплывчатые отражения в металлических дверях, и Вэнь Цзэнянь вдруг подумала: сколько ещё раз повторится эта сцена?

Они поднялись домой; Мэн Нин первой приложила палец к замку, открывая дверь, и Вэнь Цзэнянь подумала: с таким характером, как у Мэн Нин, стоит той съехать - и она, наверное, сразу же, не медля ни дня, удалит свой отпечаток.

Вэнь Цзэнянь не чувствовала себя особенно одинокой.

Просто ей казалось, что замок останется очень одиноким.

Продаст ли она эту квартиру? Скорее всего, нет - ей не нужны эти деньги. И отныне внутри, тихо-тихо, будет храниться лишь её один-единственный тонкий отпечаток пальца.

Не придёт она - и отпечаток покроется пылью. Прошлые истории посереют от пыли, и уже не отличить в них хорошее от плохого.

- Я пойду первой в душ, - сказала Мэн Нин.

Вэнь Цзэнянь лишь коротко отозвалась «угу».

Вернувшись в главную спальню, она сняла пиджак и бросила его на кровать, потом развязала завязки воротничка - будто хотела дать себе вздохнуть.

Через некоторое время едва уловимый шум воды стих.

Подождав ещё, она открыла дверь и пошла в сторону второй спальни.

Мэн Нин, как она и предполагала, уже высушила волосы и сидела на краю кровати, ставя будильник в телефоне. Она пыталась отказаться от снотворного и потому строго соблюдала режим: во сколько бы ни легла - вставала в семь утра, чтобы ночью снова не мучиться бессонницей.

Волосы у Мэн Нин были жёсткими; раньше, когда их распускали после укладки, на прядях ещё виднелись лёгкие следы от резинки. И только после мытья они лежали вот так - длинные, прямые, рассыпанные по плечам; если приложить ладонь, наверное, ещё чувствовалось бы не остывшее тепло фена.

От этого Мэн Нин выглядела ещё более тихой. Как дельфин. Как кошка. И как растение, что тихо растёт, беззвучно вытягиваясь сквозь годы.

Вэнь Цзэнянь прикрыла за собой дверь и прислонилась спиной к стене у входа. Кожа Мэн Нин была слишком белой, и, хотя вечером она выпила, на этой холодной белизне ничто не задерживалось: веки не покраснели, взгляд оставался ясным.

А вот у Вэнь Цзэнянь у внешних уголков глаз проступала лёгкая алая тень, макияж чуть поплыл, и из-за этого стала заметнее природная приподнятость её глаз - с едва уловимой соблазнительной ноткой.

Мэн Нин, сидя на постели, спокойно спросила:

- Что-то случилось?

Ничуть не удивилась её приходу.

И Вэнь Цзэнянь вдруг разозлило это её поведение: обе всё прекрасно понимали, но ведь это Мэн Нин произнесла слово «люблю» - и она же лучше всех умела делать вид, будто ничего не происходит.

Она сдержала рвавшиеся с губ слова и лишь сказала:

- Когда будешь переезжать, скажи заранее. Я помогу - на машине удобнее.

Мэн Нин легко покачала головой:

- Не нужно, у меня мало вещей.

Мэн Нин и раньше была человеком с ничтожно низкими потребностями - будто всегда готова попрощаться с миром, ничего не оставив. Эта привычка не изменилась и теперь.

Вэнь Цзэнянь спросила:

- А одежда, что я купила? Ты не возьмёшь её с собой?

Мэн Нин спросила в ответ:

- А ты хочешь, чтобы я взяла?

Вэнь Цзэнянь стало только досаднее. Она терпеть не могла, когда Мэн Нин была перед ней такой бесконечно покладистой - будто во всём следует её воле, во всём бережёт её чувства, потому что должна признать вину, потому что должна искупить её.

Вэнь Цзэнянь потянула ворот блузки, открывая ровную ключицу, высвобождая шею, чтобы вдохнуть. И заговорила:

- Мэн Нин, я вообще-то хотела сказать, что твой переезд - это хорошо. Пока ты живёшь здесь, мы навсегда застрянем в этом состоянии. Только уехав, ты сделаешь первый шаг вперёд; и только так я тоже по-настоящему отпущу тебя - сделать этот шаг.

- Только тогда у нас появится шанс - не оглядываясь назад, - попробовать.

Вэнь Цзэнянь всегда была такой сдержанной. Её любовь и её боль были глубоки, как подводная часть айсберга, но вслух она произносила лишь самую малость над поверхностью. Желание быть с Мэн Нин было почти болезненным, но она сказала лишь: «попробовать».

И голос был лёгким, будто боялась спугнуть.

Но если бы всё ограничивалось лишь этим, это не была бы Вэнь Цзэнянь. В ней жило безумие, взращённое нищетой прошлого, и рассудок, закалённый в битвах. А при настрое Мэн Нин - только искупать вину - не говоря уж о том, получится ли у них, сама эта попытка теряла смысл.

- Но теперь я думаю: кажется, всё это говорить уже не нужно.

Она не теряла контроль, не срывалась - просто повернулась, взялась за дверь и собралась уйти.

Неужели воздух стал разрежённее? Почему даже с расстёгнутым воротом не хватает дыхания. Ну и пусть. Мэн Нин перед ней так виновата, что согласна на любые её слова, - разве она могла бы броситься следом, схватить её за руку и сказать: «Подумай ещё»?

Значит, всё?

Вэнь Цзэнянь глубоко вдохнула - и вдруг почувствовала настоящую ярость.

Она в два шага вернулась к спальне Мэн Нин и распахнула дверь.

Мэн Нин сидела в той же позе, не сдвинувшись: и правда не бросилась бы за ней. Но на веках, на которых не держался хмель, сейчас проступила совсем лёгкая краснота; увидев её, она изогнула губы.

Руки лежали на коленях, большие и указательные пальцы переплелись и с силой давили друг на друга, так что костяшки побелели. Но улыбалась она очень-очень тихо и тихо, будто боясь, что кто-то услышит, прошептала:

- Может, ты ещё подумаешь?

Вэнь Цзэнянь закрыла глаза.

Она была права: Мэн Нин не побежала бы за ней - придавленная тяжкой виной, она не могла шагнуть. Как бы сильно ни рвалось сердце, Мэн Нин могла лишь сидеть здесь, ждать, когда Вэнь Цзэнянь обернётся, - и голосом, который не должен слышать никто, спросить: «Может, ты ещё подумаешь?»

Даже то, что Вэнь Цзэнянь её услышала, усугубляло её вину. Но промолчать - значило сойти с ума.

И всё, до чего она себя довела, - это судорожно сцепленные, побелевшие пальцы.

Вэнь Цзэнянь открыла глаза и вздохнула.

Вздох вышел беспомощный, мягкий, неторопливый.

Она давно не привыкла уступать судьбе: как и высокие каблуки, которые она так любила, ей нужно было быть хозяйкой положения, повелевать всем. Но теперь с лёгкой горечью - и лёгким облегчением - она подумала: что ещё делать?

С Мэн Нин - что ей ещё делать?

Пусть она проиграет. Хорошо?

Как бы ей ни хотелось не делать первого шага, с Мэн Нин первым быть могла только она.

С тонкой талией и длинными ногами она даже в тапочках шла с той же властной осанкой, но подойдя, очень нежно притянула Мэн Нин к себе.

Мэн Нин на миг замерла и не шевелилась.

Вэнь Цзэнянь понимала: Мэн Нин ждёт, пока она скажет всё ясно и прямо, боясь неверно истолковать её действия. Поэтому она произнесла:

- Я подумала, Мэн Нин.

Всё тем же нежным голосом, каким говорят, боясь кого-то спугнуть.

Она обнимала Мэн Нин и тем же тоном, каким Мэн Нин говорила с судьбой, говорила с ней:

- Давай попробуем, хорошо?

Мэн Нин сказала:

- Только ты не опускай голову.

Она очень нежно ответила:

- Хорошо, не опущу.

И лишь тогда Мэн Нин подняла руки, обвила её талию и уткнулась лицом в неё.

Её блузка была такой тонкой, что она почувствовала, как в ткань просачивается что-то тёплое, обжигая кожу.

Как она могла опустить голову? Она смотрела в окно за спиной Мэн Нин; шторы выбирала она сама - когда ассистентка показала образцы, она сказала: «Бежевые».

Цвет дневного света. Цвет лунного света. Цвет, принимающий всё. Цвет начала с чистого листа.

Она не опустит голову, не станет смотреть на слёзы Мэн Нин; ей не хотелось, чтобы первая попытка их отношений по-настоящему началась со слёз.

Она лишь крепко сомкнула руки, обнимая свою любимую - человека с нежной и чуткой совестью.