Тёплый прилив

Мэн Нин почувствовала, что всё это немного нелепо.

Если уж на то пошло, то и сама она - разве она по-настоящему верила в силу именинных поздравлений? Считая то, беззвучное, благословение, теперь, если она заговорит снова, это будет уже в третий раз.

Получалось чересчур серьёзно, чересчур весомо.

Фильм всё ещё мерцал на стене, но она словно вдруг утратила способность следить за сюжетом, и теперь Эйфелева башня, залитые утренним светом окна, невразумительные постмодернистские скульптуры у реки - всё это просто мелькало перед глазами, как слайды.

Вэнь Цзэнянь не настаивала и не торопила.

Когда Мэн Нин наконец не выдержала и повернулась к ней, то увидела, что та очень медленно распускает свои уложенные наверх волосы. Она по-прежнему поглядывала на проекцию, и в лице её сквозила лёгкая рассеянность, черты оставались рассудочны, а остатки хмеля и дрёмы прятались лишь в едва заметной влажной поволоке глаз да, быть может, в алой тени у внешнего уголка века.

Словно кто-то коснулся его румянами.

Тонкие губы Вэнь Цзэнянь чуть шевельнулись:

- Подойди.

Только после этих слов она повернула голову к Мэн Нин, будто до того медлила в нежной нерешительности оторваться от фильма.

Но на паузу его ставить не попросила.

Мэн Нин подошла и встала у кровати, и та сказала снова:

- Сядь.

Одной рукой она придерживала узел волос. Мэн Нин бросила взгляд на прикроватную тумбочку - там уже лежало шесть маленьких заколок. Вэнь Цзэнянь опустила правую руку и спросила, глядя на неё:

- Поможешь мне?

Переменчивый свет и тени текли по её лицу, делая и её частью этого фильма.

И Мэн Нин, сама не зная почему, вдруг сказала:

- Скажи что-нибудь по-французски.

Вэнь Цзэнянь изогнула губы - всё той же мимолётной улыбкой. Её лицо всегда оставалось сдержанным и рассудочным, а тонкие губы казались острыми и чуть бессердечными, но сейчас они медленно приоткрылись:

- Vous pouvez m'aider¹?

¹Можешь ли ты помочь мне?

Этот низкий, приглушённый голос был просто создан для французской речи.

Мэн Нин запустила пальцы в её волосы. Ей не так уж часто выпадало касаться волос Вэнь Цзэнянь; во время их близости та то распускала узел, то оставляла его нетронутым, и почти всегда именно Вэнь Цзэнянь держала всё в своих руках, гладила её рассыпавшиеся длинные чёрные пряди и шептала: «Тш-ш, всё хорошо».

Вэнь Цзэнянь вовсе не была терпеливым человеком, но когда Мэн Нин дрожала, словно выпавший из гнезда птенец, она снова и снова гладила её по волосам и шептала: «Тш-ш, всё хорошо».

Мэн Нин запустила пальцы в уложенный узел, ощупью ища, где спряталась седьмая шпилька. Густые, чуть вьющиеся волосы Вэнь Цзэнянь были такими плотными и тяжёлыми, что поиски превратились почти в игру с поиском сокровищ, а пряди, будто обретя собственную душу, переплетались с её пальцами, словно не желая отпускать.

Когда она наконец нащупала крохотную твёрдую пластинку, то даже едва заметно прикрыла глаза.

В тот миг, когда она вытянула шпильку, Вэнь Цзэнянь опустила левую руку, и тяжёлые пряди в одно мгновение рассыпались. Вэнь Цзэнянь была женщиной, которой больше всех на свете шла уложенная причёска - и которой она меньше всех была нужна: обычно она прятала всё своё очарование, оставляя его лишь для того, кто сумеет распутать.

Она позвала Мэн Нин:

- Сядь ко мне на колени.

Мэн Нин, в тонких спортивных штанах, развела колени и опустилась на вытянутые ноги Вэнь Цзэнянь. Она могла лишь воображать фактуру её брюк - белых, гладких, как сливочный крем.

Вэнь Цзэнянь перебрала пальцами волосы, чтобы они легли по плечам ещё мягче. Таким же мягким сделался и ворот её блузки - после короткого сна он уже не сидел, как обычно, строго, а откинулся влево, открывая длинную ровную линию ключицы.

И у самого её края - крохотная светло-коричневая родинка, словно первая предрассветная звезда.

Она была слишком совершенна, почти как сон; даже родинка выросла именно там, где нужно, - словно полуприкрытая, дразнящая красота.

Она выпрямилась, и в тот миг, когда Мэн Нин уже думала, что та сейчас поцелует её, её руки обогнули голову Мэн Нин и сняли резинку, стягивавшую волосы, положив её рядом с горкой своих заколок.

А затем - провела по ним пальцами, так же, как только что перебирала собственные.

Уголки её губ были чуть приподняты, но во взгляде не было улыбки - она просто очень внимательно смотрела на Мэн Нин. Этот взгляд завораживал сильнее улыбки, потому что в нём ощущалась сосредоточенность.

Но угадать её следующий шаг было невозможно. Она мягко откинулась обратно на подушки и спросила:

- Хочешь послушать ещё французский?

Мэн Нин замерла. Вэнь Цзэнянь наклонилась, подтянула к себе сумочку, стоявшую у тумбочки, и вынула оттуда телефон.

Набирая номер, она обронила в сторону Мэн Нин улыбку.

Звук фильма был негромким, а она сидела так близко к Вэнь Цзэнянь, что слышала гудки в телефоне. Затем Вэнь Цзэнянь, чуть свернув язык, произнесла какое-то французское имя - кажется, «Cloris», - и, глядя на Мэн Нин, заговорила на беглом французском.

По одной только интонации Мэн Нин поняла, что она обсуждает работу.

Который сейчас час в Париже? Удобное ли это время для деловых переговоров?

Мэн Нин не знала.

Когда Вэнь Цзэнянь говорила о делах, лицо её становилось заметно строже, но она по-прежнему смотрела на Мэн Нин. Взгляд Мэн Нин скользил по её трепещущим длинным ресницам, по точеной переносице, по тонким губам.

А затем - по мягко распахнутому вороту блузки, по прямой ключице и крохотной светло-коричневой родинке.

Фильм всё продолжался прямо рядом с ней, и французская речь Вэнь Цзэнянь тонула в диалогах. Мэн Нин сидела так, что заслоняла собой часть луча проектора; свет немного слепил, и она, чуть щурясь, смотрела на говорящую по телефону Вэнь Цзэнянь. Её лицо тоже стало частью фильма, и поэтому взгляд Вэнь Цзэнянь, обращённый к ней, был полон испытующего внимания - словно та читала какой-то рассказ.

Волосы у Вэнь Цзэнянь были жёсткими, и сразу после того, как она их распустила, на прядях ещё виднелись заломы от укладки, но вскоре они уже мягко легли вдоль плеч. В правой руке она держала телефон у уха, а левой - тонкими белыми пальцами - потянулась и обвила вокруг пальца прядь волос Мэн Нин двумя кольцами, потом отпустила.

И распрямившийся было кончик снова приобрёл лёгкую волну.

Сцена в фильме переходила от ночи ко дню, и свет становился всё ярче, превращая комнату в белые сумерки. Мэн Нин, всё ещё щурясь, позволила себе самый дерзкий за весь вечер поступок -

пока Вэнь Цзэнянь говорила по телефону, она отодвинула ворот её блузы и кончиками пальцев провела по ключице, на которую смотрела весь вечер.

Луч проектора не проходил сквозь Вэнь Цзэнянь, но теперь уже она сама прищурилась.

Её рука отдёрнулась и перестала играть с волосами Мэн Нин, но и останавливать её она не стала. Просто безвольно уронила ладонь на бедро, чуть сжав пальцы.

Лицо её оставалось всё таким же сдержанным, даже в тонких уголках губ не мелькнуло ни трещинки; по телефону она говорила быстро и чётко, привычно понизив голос.

И только Мэн Нин могла уловить, что последний слог она чуть растянула, добавив к нему полузвук.

Это предназначалось ей одной.

Она закончила разговор и положила телефон на тумбочку. Протянула руку и поправила пряди Мэн Нин, рассыпанные по плечам, - с таким серьёзным видом, будто строгая наставница, которая собралась отчитывать ученицу. Но голос был слишком низким, слишком обволакивающим - словно во всём виноват холодящий ментол её женских сигарет:

- Мэн Нин, не желай мне счастья.

- Сделай меня счастливой.

******

Разница между божеством и создателем снов в том, что один повелевает сердцами, а другой - соблазняет их.

Она не отдавала приказов - она лишь вкладывала мысли в твоё подсознание, а затем ткала для тебя прекрасный сон.

Вот и теперь: Мэн Нин, раздвинув колени, сидела верхом на бёдрах Вэнь Цзэнянь, и луч проектора бил ей прямо в один глаз. Вэнь Цзэнянь не спешила - поправив её волосы, она так же спокойно поправила ворот собственной блузки, откинулась на подушки и молча смотрела на неё.

Впрочем, поправляла она зря.

Ворот всё равно мягко спадал с плеча, и, может быть, складки на нём чуть изменились, но от этого лишь сильнее тянуло взглянуть на её прямую ключицу, а потом и вовсе застыть взглядом на крохотной светло-коричневой родинке.

И сглотнуть.

Когда Вэнь Цзэнянь повесила трубку, в комнате остались только французские диалоги из фильма. Вообще-то Мэн Нин понимала, что означал этот звонок: Вэнь Цзэнянь намекала, что скоро уедет.

«Отъезд» - вот что оправдывало любую вольность.

Точно так же, как и сама Мэн Нин осмелилась упасть в этот сон с Вэнь Цзэнянь, лишь зная, что тоже уйдёт.

Блузка Вэнь Цзэнянь была сшита из какой-то неведомой ткани - слишком струящейся, неспособной удержать её взгляд: он, словно густой мёд, стекал вниз и застревал на пуговицах блузки.

Вэнь Цзэнянь изучала её.

Изучала, как половина её лица выставлена под резкий свет, и вокруг её ресниц будто пляшут крохотные пылинки, а другая половина прячется в глубокой, контрастной тени, и ресницы полуопущены - словно она силится скрыть какое-то желание.

Она слегка опустила голову, поэтому не видела лица Вэнь Цзэнянь - лишь то, как та протянула тонкие пальцы и расстегнула пуговицу, к которой был прикован её взгляд.

Показалась безупречная белая гладь, тут же укрытая столь изысканным кружевом, что за одно это кружево можно было отдать всё остальное.

Вэнь Цзэнянь снова поправила ворот блузки.

- Мэн Нин, я не буду задавать тебе вопросов.

Вот именно.

Вэнь Цзэнянь вовсе не испытывала к ней настоящего интереса, не желала входить в её жизнь и вскрывать её раковину, твёрдую и толстую, как у устрицы. Поэтому она и не задавала вопросов - единственное, о чём спросила: запомнит ли Мэн Нин её саму.

Для Вэнь Цзэнянь это было, скорее, развлечением, почти местью - она лишь хотела увидеть, как Мэн Нин изменится ради неё.

Мэн Нин глубоко вздохнула.

Наверное, и правда нужно было дойти до самого последнего мига перед разлукой.

Наверное, и правда нужно было, чтобы Вэнь Цзэнянь довела её до такого искушения.

Наверное, и правда нужно было поверить, что Вэнь Цзэнянь не любопытствует о её жизни.

Лишь тогда у неё хватило духу, с затуманенной головой, совершить самый смелый поступок - медленно снять буддийские чётки.

В конце концов, скоро они перестанут видеться.

Пусть видит. Вэнь Цзэнянь сама сказала, что не задаст ей вопросов.

Опустив глаза, с дрожащими пальцами, она положила снятые чётки на тумбочку, рядом с семью заколками.

Вэнь Цзэнянь медленно взяла её за руку, палец за пальцем, касаясь нежной подушечкой ладони, и её приглушённый голос всё звучал как заклинание:

- Хорошая девочка.

Она и вправду не спросила ни о чём - лишь повторила:

- Мэн Нин, сделай меня счастливой.

Мэн Нин не двигалась. Вэнь Цзэнянь изогнула губы в той самой сдержанно-уверенной улыбке:

- Ты ведь не умеешь?

Она уложила Мэн Нин на подушку, и они поменялись местами - теперь уже она сидела верхом на бёдрах Мэн Нин, разведя колени. Брюки по-прежнему сидели безупречно, лишь на блузке прибавилась ещё одна расстёгнутая пуговица.

Она оставалась совершенно спокойной - даже поправила свои рассыпавшиеся по плечам вьющиеся пряди.

И, наверное, именно это спокойствие и подстегнуло Мэн Нин.

В каждом человеке есть порочная природа, и именно поэтому нам нужны безупречный макияж и изысканная одежда - чтобы скрыть неистово бьющееся сердце. Среди таящихся в нём желаний есть и алчность, и жажда разрушения.

Кто не мечтал низвергнуть божество на землю? Кто не хотел своими руками стащить неприступный цветок с пьедестала?

Мэн Нин медленно села, опёрлась на подушки - туда, где только что лежала Вэнь Цзэнянь, - и обняла её за талию. Пальцы скользнули по безупречной ткани блузки, напоминая, насколько эта женщина в её объятиях высокомерна, сдержанна и горда.

Она притянула Вэнь Цзэнянь за талию чуть ближе и поправила их положение.

Вэнь Цзэнянь подумала, что Мэн Нин, даже делая всё это, сохраняла на лице спокойное, тихое выражение - и даже с оттенком застенчивости.

Она обвела взглядом лицо Вэнь Цзэнянь, потом опустила глаза и уставилась на пуговицу её брюк.

Черепахового цвета, в тёмной металлической оправе - даже пуговица дышала какой-то особенной изысканностью. Мэн Нин, почти простодушно, коснулась её пальцем; пуговица была прохладной.

Иногда Вэнь Цзэнянь казалось, что Мэн Нин всё ещё похожа на наивную студентку, ни разу не покидавшую чистую башню из слоновой кости.

Но дальнейшие движения были далеко не простодушны, и при этом спокойное выражение её лица ничуть не изменилось - она даже не забыла вытащить из сумочки Вэнь Цзэнянь маленькую синюю коробочку.

Затем она прижалась лицом к груди Вэнь Цзэнянь и сперва глубоко вздохнула.

Словно прятала какие-то мелкие движения своих пальцев.

Вэнь Цзэнянь обвила её плечи и склонила голову к её лицу. И только теперь Мэн Нин ощутила, какое у неё мягкое тело - совсем без костей, будто оно вот-вот растает в руках.

Растает прямо в её объятиях.

Ей нравилась эта поза. Ей нравилось, когда губы Вэнь Цзэнянь прижимались к её уху, - так она могла слышать едва уловимые вздохи в её дыхании.

Мэн Нин подняла голову и поцеловала Вэнь Цзэнянь в подбородок:

- Дыши. Не забывай дышать.

Эту фразу Вэнь Цзэнянь говорила ей бессчётное число раз, и теперь она возвращала её обратно.

Она отодвинула рассыпавшиеся пряди, чтобы заглянуть в лицо Вэнь Цзэнянь. Спокойная уверенность всевластной женщины наконец начала давать трещины. Кожа у Вэнь Цзэнянь была тонкая, и ток крови проступал сквозь неё, почти прозрачную.

Только в самой близкой связи возможна такая борьба - когда никто не хочет сдаваться первым.

Но теперь даже обычно мягкие губы Вэнь Цзэнянь стали упрямо сжатыми. Она лишь вздохнула:

- Мэн Нин.

Но Мэн Нин обожала, когда та произносила её имя этим тоном.

Вэнь Цзэнянь сказала:

- Мои брюки.

Они так неловко застряли на ней.

Лицо Мэн Нин по-прежнему оставалось тихим, но свободной рукой она снова поправила её густые распущенные волосы, поцеловала в подбородок и спокойно сказала:

- Нельзя снимать.

******

Мэн Нин нравилось смотреть, как Вэнь Цзэнянь носит рубашку и брюки.

Не строго и безупречно, а вот так, как сейчас.

Контраст строгости с нынешней мягкой податливостью. Контраст запретной сдержанности с нынешней разнузданной страстью.

Рубашка и брюки всё ещё были на ней, снова и снова напоминая о том, какой она была обычно: как ступала на высоких каблуках по изысканному холлу пятизвёздочного отеля, как всегда сдержанно и спокойно говорила с каждым сотрудником, как даже взмахи рук и улыбки её были до того легки, что она словно бы скупилась дарить этому миру хоть ещё немного красоты.

Но сейчас весь румянец разлился по её лицу, и одной рукой она опиралась на плечо Мэн Нин.

Мэн Нин смотрела на её лебединую шею.

И думала: до чего же она красивая и хрупкая - как будто может сломаться в любой миг, - и именно поэтому дышит так соблазнительно, почти утопая в собственных вздохах.

******

Когда Мэн Нин попыталась встать с кровати, Вэнь Цзэнянь обхватила её плечи обеими руками:

- Не шевелись.

Она прильнула к плечу Мэн Нин, переводя дух, и казалась очень уставшей; рассыпавшиеся пряди скользнули за ворот её футболки и с каждым вдохом и выдохом щекотали кожу.

Так было, пока она не выпрямилась, не выровняла дыхание и не спустилась с кровати; стоя спиной к Мэн Нин, она натянула брюки.

Похоже, ноги её чуть ослабели, и она прислонилась к стене, прежде чем начать одну за другой застёгивать пуговицы на рубашке.

Мэн Нин сидела на кровати, чуть согнув колени, и опустила голову - она казалась немного потерянной и растерянной. С того места, где стояла Вэнь Цзэнянь, как раз была видна татуировка чёрной мандалы на её загривке.

Губы Вэнь Цзэнянь слегка припухли от поцелуев, и голос звучал мягко, словно она просто болтала:

- Ты правда веришь в Будду?

Говоря это, она смотрела, как Мэн Нин вытерла руки и молча снова обмотала чётки вокруг запястья.

Вообще-то стоило Мэн Нин их снять - и отговорка про «веру в Будду» теряла всякую опору.

Разве верующий человек не знает, что «тело и волосы - от отца с матерью, и повреждать их нельзя»?

Вэнь Цзэнянь не спросила, откуда взялся извилистый шрам на её запястье, - да он и не походил на что-то, сделанное нарочно. Она не стала исследовать историю за этим шрамом, а лишь небрежно поинтересовалась:

- Кто ещё, кроме верующих, носит буддийские чётки не снимая?

Только тут Мэн Нин усмехнулась - всё тем же обычным, покладистым тоном, и Вэнь Цзэнянь могла, даже не глядя на её лицо, представить, как изгибаются уголки её губ:

- Прожжённые лжецы.

Например, те пройдохи, что торгуют поддельным антиквариатом, знаменитым чаем или фарфором.

Вторую половину фразы она не произнесла, лишь ответила про себя: «...и отчаявшиеся души».

Вэнь Цзэнянь, кажется, тоже тихо рассмеялась:

- А ты? Ты - прожжённая лжец?

- Я, - Мэн Нин изогнула губы, - может быть. Вечно хочется, чтобы люди считали меня хорошим человеком, - сколько хлопот это бы мне сэкономило.

Она обернулась и увидела, что Вэнь Цзэнянь уже аккуратно застегнула все пуговицы и заправила подол в брюки. Она спросила:

- Ты не хочешь принять душ? Ци Сяо и Сун Сяо уже спят, не выйдут.

Вэнь Цзэнянь, что стояла, прислонившись к стене, теперь выпрямилась, собрала волосы и, порывшись в сумочке, достала сигарету.

- Можно?

Мэн Нин кивнула.

Вэнь Цзэнянь приподняла бровь:

- У меня нет огня.

- Ах. - Мэн Нин встала с кровати. - А, точно.

Нашла зажигалку и поднесла ей. Вэнь Цзэнянь только что вспотела, и аромат её духов стал слабее, зато собственный запах тела - сильнее; вместе с прядями волос он щекотал Мэн Нин кончик носа.

Вэнь Цзэнянь подошла к окну, отдёрнула штору и приоткрыла створку наполовину.

В комнату хлынул ночной ветер - в нём уже чувствовался запах весны.

Она прислонилась боком к оконной раме, обхватив себя одной рукой и чуть отставив другую, в пальцах которой дымилась тонкая белая сигарета, и повернулась к стене, где всё ещё шёл фильм.

Фильм, наверное, уже подходил к концу. Мэн Нин проследила за её взглядом - потерянный сюжет вызывал странное чувство, будто мир незаметно для тебя прожил тысячу лет.

И сама сцена тоже была сюрреалистичной. Комнату наполняли тихие французские диалоги, но когда Вэнь Цзэнянь распахнула окно, старые городские кварталы их страны ворвались в парижские артистические улочки. Ещё немного - и здесь всё заполнится торговцами, что будут громко обсуждать, свежие ли сегодня гуси и устрицы.

Вэнь Цзэнянь затянулась сигаретой. Её помада земляного тона была дочиста съедена Мэн Нин, и без неё губы казались ещё более алыми. Без макияжа она, пожалуй, выглядела ещё более соблазнительной, и дистанция была не такой ощутимой. Она сказала:

- Не буду мыться. Мне надо обратно на остров.

- А, - растерянно выдохнула Мэн Нин. - Понятно.

Вэнь Цзэнянь изогнула губы, и улыбка её снова стала скупой и небрежной.

Докурила, подошла, обогнув сидевшую боком на постели Мэн Нин - та всё смотрела фильм, - взяла свои заколки, снова уложила волосы, подхватила сумку и, положив руку на плечо Мэн Нин, чуть наклонилась к ней:

- Я сегодня выбиралась с острова вовсе не ради встречи с инвесторами.

- Завтра утром у меня совещание с инвесторами на острове, поэтому мне сейчас нужно возвращаться.

- Goodnight, Мэн Нин. Думаю, этой ночью я тебе приснюсь.

Приснится её кожа и гибкая, словно лишённая костей, талия.

Приснится трещина румянца на её безупречной маске.

Приснится, как после всей нежности она вмиг снова стала безразличной и отстранённой.

Она тихо усмехнулась и ушла с сумкой в руке.

******

Мэн Нин подошла к окну, где ещё витал запах сигареты Вэнь Цзэнянь, и выглянула вниз. Та уже накинула чёрный пиджак, только что уложенный узел волос придавал ей собранный и деловой вид, а тонкие высокие каблуки легко пронзали ночную тьму.

Как ни посмотри - человек, совершенно не вписывающийся в этот обыденный пейзаж.

Мэн Нин провожала её спину взглядом, пока та не исчезла, и только потом взяла полотенце и пижаму и пошла в душ.

Лишь в такие минуты она осмеливалась снять чётки. Струи душа упали сверху, прибивая чёрные волосы к щекам.

То скользкое ощущение на пальцах до сих пор не прошло. Скользкое и изобильное - как некий моллюск, что плотно обхватывает тебя и будто изо всех сил заставляет застыть на грани.

В голове у неё снова и снова звучал голос Вэнь Цзэнянь - даже в нём словно проступила испарина: «Мэн Нин, мне немного больно».

В тот миг в голове у неё всё грохотало, и она совсем не думала об этом.

И только когда всё закончилось, она, будто пронзённая током, осознала: Вэнь Цзэнянь делала это впервые.

Вэнь Цзэнянь всегда была слишком невозмутима с ней, и даже приёмы её были умелы; к тому же у неё были две девушки до этого - и Мэн Нин когда-то с ревностью думала: это они сделали её такой искусной?

Ей и в голову не приходил другой вариант: у Вэнь Цзэнянь были две девушки, но ни с кем из них у неё не было близости.

Почему?

Капли душа стекали по точеному подбородку Мэн Нин на бледно-серый пол.

Мэн Нин снова и снова спрашивала себя: почему?

Что Вэнь Цзэнянь потянула её за собой досмотреть сон юности - это она могла понять. Сейчас их жизни разошлись так далеко; когда сон закончится, Вэнь Цзэнянь вернётся в свою жизнь и в таком городе, как Париж, очень скоро её забудет.

Она вовсе не преувеличивала значение «первого раза». Но если Вэнь Цзэнянь ни с кем не спала, значит, она была чрезвычайно осторожным и рассудочным человеком, и, учитывая её детство, возможно, в глубине души она была крайне насторожена с людьми. Тогда почему она согласилась на это с ней?

Ради одного только сна?

Это не вязалось одно с другим.

Мэн Нин вспомнила, как в четырнадцать лет, в день рождения Вэнь Цзэнянь, им выпала очередь убирать закреплённый за классом участок. Она мела метлой и дошла до самой Вэнь Цзэнянь; та, опустив голову, тоже мела, и они увидели, как кончики их мётел переплелись и будто дерутся друг с другом, - и Вэнь Цзэнянь тихо рассмеялась.

- С днём рождения, - вдруг сказала Мэн Нин.

Вэнь Цзэнянь всё ещё не поднимала головы:

- Я же сказала, я не праздную дни рождения.

- Да, ты сказала - не празднуешь и не разрешаешь мне готовить подарки. Но, - Мэн Нин улыбнулась, - хоть «с днём рождения»-то можно сказать?

- Не надо. - Вэнь Цзэнянь смела последние крошки бумаги и пыль в совок. - Я в это не верю.

Не верила ни в дни рождения, ни в праздники, ни в молитвы, ни в благословения.

Мэн Нин тихо протянула «а-а», и Вэнь Цзэнянь, взяв метлу и совок, повернулась и пошла прочь.

Мэн Нин уже хотела было пойти следом, но увидела, как девушка, всегда ходившая опустив голову, вдруг торопливо вернулась с метлой и совком в руках и подняла чуть округлое лицо:

- Скажи ещё раз.

- Что?

Четырнадцатилетняя Вэнь Цзэнянь прикусила нижнюю губу, чуть пожевала её и лишь потом отпустила:

- То, что ты сейчас мне пожелала. Скажи ещё раз.

- С днём рождения. - Мэн Нин рассмеялась. - С днём рождения тебя!

Вэнь Цзэнянь кивнула и, как прежде, опустив голову, ушла.

И только много-много лет спустя, когда Мэн Нин сама прошла через жизненный ад, она вдруг с запоздалым озарением поняла: возможно, когда-то она была для отчаявшейся девушки единственной верой - и божеством, что способно смягчиться.

Её благословение и вправду обладало такой силой.