Тёплый прилив

Город давно уснул, и лишь пустой автобус - как и предсказывала Мэн Нин - появился точно по расписанию.

Они сели на предпоследний ряд, не слишком близко, не плечом к плечу - просто джинсы Мэн Нин слегка касались брюк Вэнь Цзэнянь.

Вэнь Цзэнянь и в автобусе держалась с безупречной осанкой и смотрела в полуоткрытое окно.

Мэн Нин тоже повернула голову в ту же сторону, но взгляд её остался внутри. Такой ночной пейзаж она видела слишком, слишком много раз. Чего она не видела раньше - так это белоснежной шеи Вэнь Цзэнянь, кожа которой была такой прозрачной, что проступали бледно-лиловые вены, пока городские декорации проносились мимо, как грязные картины маслом в слайд-шоу.

Неужели сегодня, на встрече с инвесторами, Вэнь Цзэнянь снова выпила лишнего?

Мэн Нин вдруг приревновала к ночному ветру. Ей тоже хотелось коснуться покрасневшего кончика её уха.

Вообще-то, даже если бы Ци Сяо не ляпнула лишнего, те самые пузырьки в груди всё равно бурлили - она бы всё равно поднялась и вышла к Вэнь Цзэнянь.

Автобус был старый, на ходу его детали дребезжали и постукивали, словно кашель глубокого старика в ночи.

Но такой глухой, надсадный кашель лишь подчёркивал безмолвие ночи. Мэн Нин казалось, что вокруг стоит необычайная тишина: они с Вэнь Цзэнянь совсем не разговаривали, между ними витал лишь ветер.

Вэнь Цзэнянь не говорила о своём дне рождения - только сказала: «проходила мимо».

Мэн Нин тоже не говорила о нём - только сказала: «прогуляться».

Теперь они сидели вместе в последнем автобусе, и даже запах туберозы от Вэнь Цзэнянь сделался умиротворённым под дуновением ночного ветра. И вдруг Мэн Нин слегка рассердилась: ну встреча с инвесторами - зачем было душиться такими прекрасными духами?

Она тихо спросила:

- Хочешь сойти и пройтись?

Вэнь Цзэнянь не повернула к ней головы, лишь заправила растрёпанные ветром пряди за ухо тонкими белыми пальцами, снова открыв чуть покрасневший кончик уха.

- Давай, - сказала она.

******

Её тон был способен заставить покраснеть уши даже без капли спиртного.

Мэн Нин и сама не знала, отчего так волнуется. Автобус ещё не остановился, а она уже встала, перешагнула две приподнятые ступеньки в задней части салона, прошла к задней двери и взялась рукой за боковой поручень.

Весенняя ночь была яркой, и в ветре ещё таился остаток прохлады.

Вэнь Цзэнянь подняла глаза и посмотрела на молодую женщину, стоявшую от неё на небольшом расстоянии.

Такая худая, что даже в лице проступала какая-то строгая, отстранённая черта. Длинные прямые чёрные волосы были заколоты на затылке, открывая красивую шею; пара выбившихся прядок пушилась от шаловливого ветра, и из-под них выглядывала татуировка чёрной мандалы - красота, чуть неуловимая.

Тускло-жёлтые фонари были городскими звёздами, и их яркость как раз в меру поджигала - и тут же прятала - тайные мысли.

Мэн Нин, держась одной рукой за поручень, тоже как раз взглянула на Вэнь Цзэнянь. Но заметив, что та тоже смотрит на неё, она замерла на миг, натянула лёгкую улыбку и тут же отвела глаза.

Полуоблокотившись о поручень и глядя в окно, она так и не стёрла с лица ту бледную улыбку.

Чуть приподнятые уголки губ поймали весенний ветер, поймали яркую луну этой ночи.

Вэнь Цзэнянь подхватила сумочку, встала и, так же перешагнув две ступеньки, оказалась у Мэн Нин за спиной.

Она взялась за поручень с другой стороны - и шея Мэн Нин мгновенно напряглась.

Вокруг её шеи вились ветер. Ночь. Аромат туберозы. Распустившиеся вдоль городских улиц ивы. И чуть тёплое дыхание Вэнь Цзэнянь.

Мэн Нин терпела это щекочущее чувство, сохраняя прежнюю позу; взгляд её скользнул с уличного пейзажа обратно и остановился на стеклянной двери перед ней. Стекло, наверное, было протёрто не слишком старательно - и это как раз делало его подходящим холстом для картины.

Вэнь Цзэнянь стояла чуть позади и сбоку, её фигура была на треть скрыта Мэн Нин; на каблуках она была выше почти на полголовы, и её черты, полные глубины, вместе с Мэн Нин отражались в стекле, вставленном в дверь автобуса.

В голове Мэн Нин снова всплыла та странная мысль.

В прошлый раз, когда они вместе ехали в такси, ей показалось, что эта сцена похожа на почтовую открытку.

И теперь, в автобусе, она снова почувствовала то же самое.

Ей даже не нужно было рисовать эту картину в воображении. Потому что тёмное стекло, разделённое надвое, уже несло на себе её и Вэнь Цзэнянь отражения, а фоном служили разбросанные огоньки города - и в её глазах всё это чуть преображалось, становясь похожим на самую знаменитую «Звёздную ночь» Ван Гога.

Ей не нужно было ничего придумывать - достаточно было лишь медленно моргать, отсеивая ресницами слишком конкретные уличные картины и редких ночных прохожих, словно запечатлевая эту сцену на спрятанную у сердца камеру.

Когда автобус остановился, Мэн Нин первой сошла на землю.

Каким бы ни было её настроение, двигалась она всегда легко - не зря на пляже многие говорили, что она похожа на проворного дельфина. Сойдя, она обернулась, засунула руки в карманы толстовки и стала ждать Вэнь Цзэнянь, которая ещё оставалась в салоне.

Пока Вэнь Цзэнянь не спросила:

- А ты меня не поддержишь? Я на каблуках.

Та опустила голову, пряча лёгкую улыбку.

А потом подняла глаза и протянула Вэнь Цзэнянь руку.

Иногда, когда она ездила на ночном автобусе, ей казалось, что весь город спит беспробудным сном и лишь она одна бодрствует. Это было странное чувство - будто весь город превратился в её личный стеклянный шар, укрытый плотным чёрным бархатом, и только ей одной позволено в него заглянуть.

А теперь она слегка приподняла край бархата для Вэнь Цзэнянь -

Добро пожаловать, мой особенный гость.

******

Дальше они пошли вдвоём по старой улице.

Но тут Мэн Нин снова почувствовала, что возомнила о себе слишком много. Достаточно ли прекрасен её потаённый ночной пейзаж? Эти низкие старые дома с проржавевшими решётками, эти разбитые цветочные горшки у дороги с давно погибшими растениями, и даже река, к которой она собиралась привести Вэнь Цзэнянь, - достаточно ли всё это прекрасно?

В сравнении с теми пейзажами, что видела Вэнь Цзэнянь.

С Прагой, где свет фонарей зажигает старинные улочки. С Амстердамом, где высятся изысканные соборы. С Сан-Франциско, через который перекинут оранжево-алый мост Золотые Ворота. И наконец - с Парижем, который слывёт пленительным на весь мир, - достаточно ли всё это прекрасно?

Мэн Нин даже уловила запах той реки - из-за застойной воды он отдавал лёгким тлением.

- О, - сказала Вэнь Цзэнянь. - Здесь река.

Она непринуждённо подошла ближе. Ночное небо - точно тушь, а звёзды - штрихи; речная вода - точно тушь, а тайные мысли - штрихи.

Мэн Нин шла за ней следом и смотрела, как та оперлась одной рукой на перила цвета илистой глины, немного поглядела, а потом развернулась, прислонившись поясницей к ограждению, и достала сигарету. Не закурила, а пока что зажала между тонких белых пальцев.

- Здесь ночной ветер такой приятный.

Она легонько повернула шею, будто устав, - с толикой лени, с толикой небрежности, свободно творя собственную красоту.

Спросила Мэн Нин:

- А зажигалка где?

Мэн Нин сунула руку в карман; пальцы сначала нащупали матовую поверхность той самой, чужой зажигалки, скользнули мимо и нашли её собственную.

Достала, поднесла Вэнь Цзэнянь огонь. Весенний ночной ветер уже не был пронизывающим; Вэнь Цзэнянь слегка наклонила лебединую шею, бриллиантовые серьги в мочках ушей стали наземными звёздами. Ладонью она прикрывала пламя уже не так старательно, как зимой, - легко коснулась руки Мэн Нин и тут же отстранилась.

Нервы Мэн Нин дёрнуло от холодящего мятного аромата.

Опять.

Она так и знала, что не может спокойно находиться рядом с Вэнь Цзэнянь. Если бы жажду обладания и алчность было так легко победить, разве стали бы они всеобщими первородными грехами человечества?

Ей хотелось признаться в своей симпатии.

Ей хотелось излить всё, как ей жаль расставаться.

Ей хотелось заговорить о том, что они скоро разлучатся.

Она должна была что-то сказать - иначе эта мысль так и будет крутиться в голове, не уходя, не рассеиваясь. Она подошла к Вэнь Цзэнянь, положила оба локтя на перила, переплела пальцы, будто внимательно всматриваясь вниз.

У берега реки стояла почти сгнившая от ветра и солнца деревянная табличка, и на ней неровной красной краской было выведено: «Ловля рыбы запрещена». Она уставилась на неё.

Думала и думала. Думала и думала. И в конце концов эти мысли превратились в слова, сорвавшиеся с губ:

- Париж, наверное, очень красивый?

******

Вэнь Цзэнянь, должно быть, и не догадывалась, сколько мучительных раздумий стояло за этими словами, и потому с некоторым удивлением обернулась к ней.

Как ни смешно, это был первый по-настоящему серьёзный вопрос, который Мэн Нин задала ей с момента их встречи - если не считать повседневных, бытовых фраз.

Вэнь Цзэнянь снова отвернулась и затянулась сигаретой. Мэн Нин смотрела на речную гладь и слышала едва уловимый шорох ткани её рубашки; краешком глаза она нет-нет да и косилась в сторону - и видела, как краснота с кончика уха Вэнь Цзэнянь почти сошла, развеянная ночным ветром, и теперь он казался кусочком нефрита.

Хмель больше не держался в кончиках её ушей - он, казалось, проступил в уголках губ; голос звучал чуть лениво, а поза - прислонившись спиной к перилам - была куда более расслабленной, чем обычно.

- По правде говоря, я даже не знаю, что ответить, - сказала она. - Я была во многих городах, но почти всё время проводила в отелях за работой или ездила в гостиничные клубы обсуждать дела. Возможности по-настоящему любоваться городами у меня почти не было.

- А.

Вэнь Цзэнянь спросила:

- Ты ведь собиралась путешествовать? Не думала о Париже?

Мэн Нин с улыбкой покачала головой:

- Слишком дорого, мне не по карману.

Вэнь Цзэнянь лишь изогнула губы и ничего больше не сказала.

Они так и остались стоять - одна спиной к перилам, другая лицом к реке. Мэн Нин думала: тот пепел, что быстро развеивается ветром прямо у неё перед глазами, - ей просто кажется, или же сигаретный пепел Вэнь Цзэнянь и вправду долетел до неё?

Сказать ли ей «С днём рождения»?

Наверное, не стоит.

Разве можно помнить день рождения бывшей одноклассницы из средней школы, с которой не виделся больше десяти лет? Пусть даже в те полгода, что она проучилась в их классе после перевода, они когда-то были очень близки.

Вэнь Цзэнянь тоже молчала и, источая свой прекрасный аромат, докурила сигарету.

Спросила Мэн Нин:

- Пойдём?

- Пойдём, - ответила Мэн Нин.

******

Обратно автобусы уже не ходили, и Мэн Нин вызвала такси.

Только теперь стало заметно, что Вэнь Цзэнянь всё же выпила лишнего - она откинулась на сиденье и прикрыла глаза.

Окна были закрыты, и, боясь, что ей душно, Мэн Нин украдкой опустила стекло на узкую щёлочку.

Но когда машина тронулась, ветер оказался всё ещё довольно резким, а Вэнь Цзэнянь после выпитого была горячей - и Мэн Нин, боясь, как бы та не простудилась, снова подняла стекло.

Тихий шорох поднимающегося и опускающегося стекла потонул в низком гудении мотора такси.

Мэн Нин достала телефон взглянуть на экран; синеватый свет в тусклом салоне осветил её лицо.

00:01.

День рождения Вэнь Цзэнянь только что закончился.

******

На этот раз Вэнь Цзэнянь задремала ненадолго.

Когда машина уже подъезжала к старому дому, она открыла глаза, и Мэн Нин тихо сказала:

- Почти приехали.

- Ты за мной подглядываешь.

- Что? - Мэн Нин опешила.

- Иначе откуда ты знаешь, что я проснулась, как только я открыла глаза?

- ...Просто совпало, - Мэн Нин молча отвернулась к окну.

Этим вечером она столько раз сдерживала себя - и чуть не выдала всё в этом коротком, слишком обыденном диалоге.

Сегодня Вэнь Цзэнянь, конечно, было лень возвращаться на остров, и она поднялась за Мэн Нин по лестнице, ступая очень легко; старики уже спали, и неизвестно чья кошка на втором этаже глухо мяукала из-за железной двери.

Мэн Нин отперла дверь ключом; Ци Сяо и Сун Сяо уже ушли к себе. То ли спали, то ли догадались, что они вернутся вдвоём.

Вэнь Цзэнянь скинула туфли и сунула ноги в тапочки, которые Мэн Нин для неё приготовила.

И спросила:

- Ты не устала?

- М? - отозвалась Мэн Нин. - Да ничего.

- Хочешь посмотреть кино? - предложила Вэнь Цзэнянь. - Есть один фильм, «Пассажиры ночи», подруга советовала, говорит, неплохой.

Потому что она только что упомянула Париж.

Мэн Нин кивнула:

- Давай.

Проектор, купленный Ци Сяо, с прошлого раза так и стоял в гостиной. Мэн Нин перенесла его к себе в комнату. Стул там был всего один, и Мэн Нин сказала:

- Я принесу ещё один из гостиной.

- Не надо, - отозвалась Вэнь Цзэнянь.

Она разгладила брюки и села на край кровати Мэн Нин, с лёгким хмелем в голосе добавив:

- Ты же не против, верно? Всё равно можно сменить постель.

Вот уж кто умел припомнить старое.

В первый раз, когда она выпила лишнего и пришла к Мэн Нин домой, то, не в силах принять душ, легла прямо так на её кровать и спросила, не против ли та. Мэн Нин честно ответила, что нет, не против, можно сменить постель.

И она до сих пор это помнила.

Мэн Нин сказала:

- Будешь так шею выворачивать - долго смотреть не сможешь, заболит.

- Неважно, - Вэнь Цзэнянь скинула тапочки и откинулась на подушки; краснота с кончиков ушей уже сошла, развеянная ночным ветром, но хмель, таившийся где-то глубже, проступил алым у внешних уголков глаз.

Когда Вэнь Цзэнянь была при строгом деловом макияже, в тенях землистых тонов и сдержанной помаде, эта алая поволока оставалась единственной томной ноткой - и от резкого контраста становилась особенно пленительной.

Она сидела, закинув одну на другую длинные ноги в брюках, и из-под ткани выглядывали кончики пальцев, обтянутые тонким шёлком чулок. Проектор уже включился, но фильм ещё не запустили, и луч света застыл на её пальцах.

Вэнь Цзэнянь порой напоминала строку из древнего стихотворения: «Пусть бесчувственна - а всё же волнует». Эмоции её были едва различимы, даже кивки и взмахи руки - сдержанны, улыбка - бледна, лишь чуть приподнимались уголки губ, не больше. Иногда она могла выругать инвесторов, но и это был не настоящий гнев, а лишь лёгкое раздражение. Она была слишком невозмутима - ведь в своём мире она управляла всем по собственной воле.

Ничто не стоило того, чтобы тратить на это слишком много чувств. Лёгким движением руки она творила для людей мечты, собирая их предельные восторги и ликования, чтобы наполнить ими собственную жизнь.

Она оставалась за сценой, но бесчисленные люди припадали к её ногам.

После вина и сигарет её голос с хрипотцой звучал чуть заметнее:

- У тебя же есть подписка на видеосервис?

Она не так много времени проводила в стране, и своей подписки у неё, конечно, не было.

Мэн Нин, которая уже шарила в телефоне в поисках фильма, подняла голову:

- А, я обычно на каких-нибудь сайтах смотрю.

На тех самых, где при входе выскакивает реклама с пошлыми картинками.

Вэнь Цзэнянь снова чуть изогнула губы, улыбнувшись лениво и расслабленно.

Фильм, который она назвала, был артхаусным и нишевым; Мэн Нин нашла его только на третьем сайте. Едва подключилась к проектору, как из колонок раздалось кряхтение и стоны из той самой пошлой рекламы.

Вэнь Цзэнянь приподняла бровь:

- Ты это нарочно?

Мэн Нин ответила:

- Скажу, что нет, - поверишь?

Теперь Вэнь Цзэнянь откинулась на подушки, а она развернула стул от письменного стола на девяносто градусов к боковой стене - так они и сидели, запертые в крохотной, тесной спальне, но всё же на некотором расстоянии друг от друга.

- Веришь не веришь - ничего не поделаешь. - Вэнь Цзэнянь сложила руки на животе, там, где подол блузки был заправлен за пояс брюк, и прикрыла глаза. - Я сейчас не в состоянии, у меня немного кружится голова.

- Ах, ты не в состоянии.

Вэнь Цзэнянь приподняла мягкие, тонкие веки и взглянула на Мэн Нин.

Хотя перед Ци Сяо та и призналась, что по своей природе она - боттом, сейчас-то она всё же была топом и таких слов снести не могла.

Мэн Нин, пряча усмешку, опустила голову и стала возиться с телефоном, решив больше не пикироваться.

После вина дыхание Вэнь Цзэнянь всегда становилось чуть тяжелее, а теперь, когда хмель накатил сильнее, оно сделалось ещё более глубоким и протяжным; она снова закрыла глаза в промежутке между вдохами, и от головокружения ей было лень пререкаться с Мэн Нин.

Когда Мэн Нин нервничала или молчала, ей вечно хотелось вставить какую-нибудь шутливую фразу - и вместе с улыбкой на губах это становилось маской, приросшей к лицу.

Вэнь Цзэнянь не поддержала пикировку, и Мэн Нин тоже притихла. Пока видео буферизировалось, она медленно перевела взгляд на лицо Вэнь Цзэнянь.

В комнате не горел свет, а шторы для просмотра фильма были плотно задёрнуты - от этого возникало ощущение, будто в этом крохотном замкнутом мирке даже кислороду не протиснуться, и ей остаётся лишь дышать винным духом, который выдыхала Вэнь Цзэнянь.

Страница загрузки застыла белым пятном, и этот белый свет падал на мягко прикрытые веки. Ворот блузки мягко распахнулся, а бриллиантовые серьги в мочках ушей оставались маленькими и твёрдыми.

В свои годы Мэн Нин уже хорошо знала собственные предпочтения. Ей не нравились женщины, носящие жемчуг, - ей нравились бриллианты: острые грани, способные прорубить кровавый путь даже сквозь дикие тернии прожитых лет, но при этом прячущиеся в мягком свечении, не выставляя себя напоказ, оставляя тебе самому разгадывать их суть.

Когда зазвучали первые ноты фильма, Вэнь Цзэнянь открыла глаза, и Мэн Нин тут же отвела взгляд.

В последние минуты своего дня рождения Вэнь Цзэнянь пришла к ней. Они ничего друг другу не сказали - просто вместе проехались на автобусе, прогулялись, а теперь вместе смотрели фильм.

У главной героини было очень французское лицо - не скажешь, что она красавица, но она была необыкновенно хороша.

Мэн Нин смотрела на её растрёпанные волосы, на чуть опущенные уголки губ, на глаза, которые и в зрелом возрасте оставались по-оленьи юными. И тут услышала, как Вэнь Цзэнянь, откинувшись на подушки, пробормотала:

- Всё, не могу, у меня правда кружится голова.

Мэн Нин, не отрывая глаз от проекции на стене, сказала:

- Может, приляжешь тогда?

Вот уж кто - сама предложила смотреть кино, и сама же теперь не могла его смотреть. Она коротко ответила: «Давай» - и легла на кровать Мэн Нин.

Когда она уставала, то всегда принимала одну и ту же позу. Например, после близости с Мэн Нин, после работы, или вот как сейчас - выпив лишнего, она всегда закидывала руку и клала её поперёк лба, так что из манжета блузки выглядывало бледное запястье.

Мэн Нин не понимала, как так выходит: когда Вэнь Цзэнянь носила строгую, отглаженную рубашку, это лишь подчёркивало нежность её кожи; а сегодня на ней была блузка необычайно мягкой ткани - и от этого кожа казалась ещё более нежной.

Время было не властно над ней. И взгляд был не властен.

Мэн Нин незаметно отвела глаза и снова уставилась на стену, куда падала проекция.

Сколько длится фильм? Она заглянула в телефон: оставался ещё час и двадцать три минуты.

Значит, она может просидеть здесь ещё час и двадцать три минуты. Можно даже не смотреть на лицо Вэнь Цзэнянь - просто слушать, как её постепенно выравнивающееся дыхание становится частью киношных реплик и музыки.

В час, когда ночь смыкается с рассветом, Париж отливает бледной серостью, и в ней проступает смутный фиолетовый тон. Свет ложился на стены крохотной спальни в съёмной квартире Мэн Нин, и казалось, будто парижская ночь и та ночь, что окружала её, слились в одну, окутанные туманом, и границ между ними больше не разобрать.

Неудивительно, что люди любят кино.

Неудивительно, что люди любят сны.

Она нажала на паузу - так, может, этот оставшийся час и двадцать три минуты удастся растянуть ещё немного?

В комнате стало совсем тихо; она дышала так легко, что слышалось лишь дыхание Вэнь Цзэнянь. На стене проецировался ночной Париж, и она, поколебавшись, сняла с запястья свои буддийские чётки.

Это было рискованно: она снимала их только в душе и тут же надевала снова, едва вытеревшись, - или когда оставалась одна в своей спальне. Даже Ци Сяо никогда не видела её без них.

Она держала чётки в пальцах и безотчётно перебирала бусины. Не какой-то редкий бодхи, но всё же она проносила их пять лет, и кожа отполировала их до мягкого, тёплого блеска.

Она думала: если бы они встретились снова при других обстоятельствах - сложилось бы всё иначе?

Скорее всего, нет.

Тогда история была бы проще. Но, как она и сказала Ци Сяо, их с Вэнь Цзэнянь жизни слишком разные. А она с детства умела беречь себя - разве стала бы она рисковать своей безопасностью?

Наверное, всё равно было бы так же: приснился бы прекрасный сон - и она бы снова спряталась в свою раковину.

Да нет, наверное, тогда она бы даже на прекрасный сон не осмелилась. Не то что сейчас, когда само «расставание» служило ей страховкой.

Любая сцена с Вэнь Цзэнянь была похожа на сон.

Вот и теперь: некрасивые клетчатые шторы плотно задёрнуты, и реальный мир отрезан снаружи. Не слышно ни шумного продуктового рынка, ни мангала, где кто-то чокается пивом и болтает на местном наречии, ни лавки с несвежими фруктами. Только на стене её спальни, в двух тонких трещинах, отражалось парижское небо на рассвете.

Ци Сяо и Сун Сяо наверняка уже спали, и за стенами с обеих сторон тоже стояла необычайная тишина.

Мэн Нин встала и подошла к Вэнь Цзэнянь.

Постояла немного, убедилась, что та не проснулась, и сделала ещё шаг вперёд.

Вэнь Цзэнянь уснула.

Рука, что лежала на лбу, опустилась; ресницы были такими густыми, что бросали на щёки тень, похожую на сумеречный полумрак. Но не было в ней никакой «редкой, по-детски простодушной беззащитности во сне» - и в отдыхе лицо Вэнь Цзэнянь сохраняло рассудочное выражение. Нельзя было назвать это настороженностью - скорее, прекрасным безразличием.

Без единого изъяна, оно казалось совершенным до нереальности.

Мэн Нин смотрела на это лицо и едва шевелила губами:

- С днём рождения тебя.

И тут случилось первое, что было похоже на сцену из романа.

Пока Мэн Нин беззвучно произносила эти слова, Вэнь Цзэнянь, спавшая на боку, шевельнулась, и подушка под ней едва слышно зашуршала.

Мэн Нин в два шага метнулась обратно к стулу, сердце отчаянно колотилось.

Дальнейшее было уже не столь романным - Вэнь Цзэнянь не заметила её резкого движения. И только когда Мэн Нин снова включила фильм и обмотала чётки вокруг запястья, Вэнь Цзэнянь опять приложила руку ко лбу - словно проснулась, но ещё немного полежала, и лишь потом медленно поднялась.

Спала она тоже аккуратно, почти не оставив складок на простыне. Откинулась на подушки, снова закинула длинные ноги одну на другую и повернула голову к проекции на стене.

Она не знала, как долго проспала, и не могла догадаться, что Мэн Нин только что ставила фильм на паузу. Её не слишком заботило, что она пропустила часть сюжета, и она не спрашивала, что произошло в фильме. Артхаусное кино, где каждая сцена похожа и на начало, и на финал, - она лишь поворачивала лебединую шею, позволяя свету и теням течь по её лицу.

Мэн Нин могла бы сделать вид, что ничего не случилось.

Но, глядя, как героиня с французским шармом сидит на угловом эркере, укутавшись в толстый вязаный свитер, она вдруг произнесла:

- С днём рождения тебя.

Сказано это было так тихо, что могло бы в любой миг потонуть во французских репликах, разносившихся по комнате.

По правде, ей казалось, что Вэнь Цзэнянь вовсе и не нуждается в этом поздравлении. Разве человек, который не верит ни в богов, ни в будд, способен поверить, будто в этой невесомой фразе есть хоть какая-то сила?

И действительно: Вэнь Цзэнянь долго молча смотрела на стену с проекцией.

Мэн Нин уже решила, что всё так и сойдёт на нет, - но тут Вэнь Цзэнянь повернулась к ней.

Мэн Нин всё ещё неотрывно глядела на экран, но знала: Вэнь Цзэнянь смотрит на неё.

Вэнь Цзэнянь позвала её по имени:

- Мэн Нин.

И добавила:

- Скажи ещё раз.