Тайна Александрийского кулона

Библиотека замка была почти пуста.

Закатное солнце пробивалось сквозь огромные витражи, рассекая воздух на алые и синие лучи света. Стеклянные святые смотрели вниз ослепшими глазами. Их разноцветные лики проецировались на каменный пол, и Николь казалось, что пол под её ногами – это кладбище, где похоронены те, кто когда-то верил, что свет спасёт их.

Читальный зал напоминал кафедральный собор знаний. Вероятнее всего 100 лет назад это он и был. Высокие потолки терялись во тьме, резные дубовые стеллажи уходили вверх, как чёрные деревья, переплетающиеся ветвями-полками. Воздух здесь был густым, почти осязаемым – он пах старыми страницами, воском, медью и ещё чем-то, чему Николь не могла подобрать название. Тайной? Да. Именно так пахнет тайна, которую никто не трогал столетиями.

Девушка в темном льняном платье стояла на складной лестнице. Четыре ступеньки отделяли её от пола. Всего четыре. Но когда она вытянулась на носочках, пытаясь дотянуться до кожаного корешка на верхней полке, лестница жалобно скрипнула. Один скрип. Второй.

– Ещё немного, – прошептала она себе под нос.

Кончики пальцев коснулись шершавой кожи. Книга поддалась, соскользнула с полки и тяжело упала в её ладонь. Николь выдохнула – облачко пара в холодном воздухе.

Она даже не заметила, что перестала дышать. Звук шагов пришёл раньше, чем люди.

Четыре шага. Пауза. Три шага.

Николь замерла.

В библиотеке никто не ходил так, как она привыкла. Читатели шаркали. Сотрудники ступали мягко, как кошки. А эти шаги были чужими – резкими, уверенными, будто это место принадлежал им.

Дубовая дверь распахнулась с глухим ударом.

– Здесь действительно хранятся Кодексы Лунной крови? – голос был резким. Он резанул по тишине, как нож по замше.

Николь медленно повернулась. Лестница под ней скрипнула в третий раз.

В зал вошли трое.

Первый – высокий, с цветом кожи карамельного кофе с молоком, но серые холодные глаза делали весь его уверенный образ еще более жутким. Они сразу нашли Николь, пригвоздили её к месту, будто она была не живым человеком, а экспонатом.

Он не выражал никаких эмоций.

Она заметила это сразу – на его лице не было ни одной морщинки приветливости. Только ровная, спокойная оценка. Он смотрел на неё так, как смотрят на сломанный механизм перед тем, как выбросить.

За его спиной стояла девушка. Длинная коса из светлых волос доставала почти до пят. Блондинистая, с лицом, которое не выражало ничего кроме надменности. Её глаза двигались быстро. Слишком быстро. Она сканировала полки, углы, окна.

И третий. Самый молодой из всех.

Кудряшки обрамляли его голову, как нимб, но нимб этот был нервным – каждая прядь, казалось, жила своей жизнью. Он не смотрел на Николь. Он смотрел на книги. Взгляд его блуждал, цеплялся за корешки, задерживался на странных знаках.

«Странная троица» -  подумала Николь и спустилась с лестницы. Её ноги коснулись пола, и она почувствовала, как холод от камня пробирается сквозь подошвы туфель. Она поправила льняное тёмно-синее платье – жест, который должен был придать уверенности. Не придал.

– Могу я вам чем-то помочь?

Она собрала волю в кулак. Ей показалось, что голос прозвучал слишком тихо. Слишком тонко.

Сероглазый парень сделал шаг вперёд. Один шаг – и Николь почувствовала, как воздух между ними сгустился.

– Мы ищем коллекцию очень редких книг, – сказал он. Голос был спокойным, но в нём не было ни капли тепла. – Очень старую. На обложке должны быть вот такие знаки.

Он протянул листок.

Николь взяла его. Пальцы дрожали – она заставила их замереть, сжав бумагу крепче, чем следовало. На листке были нарисованы необычные заковыристые руны, которые почему-то заставили её сердце пропустить удар. Она узнала эти знаки.

Не сейчас. Не в эту секунду. Но где-то глубоко, на дне памяти, всплыло воспоминание – тёмный ящик в подсобке, ржавые обрывки металла, которые она приняла за часть старой ограды.

– Нет, – сказала она. – Я таких книг не встречала.

Ложь странным образом обожгла губы, но Николь уже не могла остановиться.

Сероглазый изучал её лицо. Медленно. Слишком медленно.

– Могу я попросить вас их поискать? – спросил он. В его тоне не было вопроса. Только приказ, завернутый в вежливость. Пока он смотрел на Николь, его напарники разошлись по залу.

Девушка с косой скользила между стеллажами, как тень. Её пальцы касались корешков, но она не вынимала книги – просто проводила по ним, будто читала что-то, скрытое от глаз.

Кудрявый остановился у окна. Его взгляд застыл на витраже. Николь заметила, как его губы шевелятся – считает? Молится? Или просто повторяет что-то про себя?

Солнце почти село. Тьма медленно расползалась по библиотеке, заливая углы, пряча полки. Свет от витражей угасал, и святые на стёклах становились похожи на призраков. Николь никогда не боялась темноты. Но сейчас – сейчас она чувствовала, как страх поднимается откуда-то из живота, как холодная вода, заполняющая лёгкие.

– Сначала я должна убедиться кто вы. У Вас есть разрешение на вход в библиотеку? – спросила Николь и ее сердце застучало еще быстрее.

         Сероглазый достал бумажную карточку из внутреннего кармана своего прекрасного темно-синего костюма. Николь проверила разрешение и ответила:

– Дайте мне пару дней. Как только Вашу книгу найдут или не найдут, Вам отправят уведомление – сказала она. Слова вылетали сами, без её воли.

Сероглазый кивнул.

– Мы придём завтра, - ответил он жестким тоном. Николь было хотела повторить что им придет уведомление, и что она может не успеть найти книгу до завтра, но парень резко и стремительно развернулся и вышел. Девушка с косой – за ним. Кудрявый задержался на секунду, посмотрел на Николь, и в его глазах мелькнуло что-то – предупреждение? жалость? – но он ничего не сказал.

Дверь закрылась. Тишина вернулась.

Николь стояла в полной темноте, прислушиваясь к ударам собственного сердца. Они были слишком громкими. Слишком быстрыми. Она замерла на несколько минут. Казалось что даже дыхание покинуло ее на какое-то время.

Ничего.

И тогда она услышала шаги снова.

Резкий хлопок двери. Громкий голос.

– Николь! Ты где? Уже стемнело, я тебя едва вижу, - в зал вошла хрупкая низкая девчонка, со светлыми короткими волосами и на первый взгляд ужасающими красными глазами и только ее семья и Николь знали что это линзы.

– Саманта, я тут, не кричи, – Николь вытащила телефон из кармана платья и включила фонарик.

– Ну что? Как прошел день? – Саманта взяла подругу под руку и потянула к выходу.

– Я сегодня закончила уборку и реставрацию Кафедрального зала, думаю завтра можно открыть туда доступ для читателей. А еще… за пару минут до того как ты зашла, ко мне пришли трое странных людей. Искали какие-то книги о Лунной крови, - подруги вышли из зала в коридор освещенный бутафорскими, но очень реалистичными факелами и Николь выключила фонарик.

– Странно, я никого не видела, когда шла сюда, – ответила Саманта и нахмурила свои аккуратные брови.

– Ты меня просто пугаешь, – улыбнулась Николь с трудом и посмотрела на Саманту.

– Нет… – Саманта увидела недоумение на лице подруги и обняла ее покрепче. – Ты просто слишком много времени проводишь в замке, а не на природе вот тебе и мерещится всякое. Пойдём лучше ужинать, – сказала она, чтобы сменить тему. – Я голодна.

Кухня замка пахла яблочным пирогом и корицей.

Саманта, как всегда, заедала стресс сладким. Она резала пирог большими кусками, накладывала на тарелку, добавляла взбитые сливки. Николь смотрела на свой овощной салат и понимала – не сможет проглотить ни куска.

– Эти люди... – начала она осторожно. – Они будто искали не книги. А что-то другое.

– Маньяки-вандалы? – Саманта прижала ладони к щекам в преувеличенном ужасе. – Хотели порезать фолианты на сувениры?

– Нет.

Николь помолчала.

– Они спрашивали про странные символы. Я видела их где-то, кажется на каких-то цепях в замке.

Саманта перестала жевать.

– В подвалах замка когда-то держали узников, – сказала она тише. – Отец рассказывал. Но цепи там уже сто лет как сплавили на металлолом.

Где-то выше этажом хлопнула дверь.

Обе девушки вздрогнули.

– Ладно, – Саманта встряхнула головой. – Завтра я проверю камеры и посмотрю как так получилось, что я с ними не встретилась.

Николь кивнула.

Вернувшись в свою комнату, она включила ночник и легла в постель. Девушка долго пялилась в отремонтированный потолок и думала о том, что произошло сегодня вечером. И, погрузившись в эти мысли, она сама не заметила как уснула.

Ей снилась вода.

Не та, что течёт из крана или плещется в озере. Другая. Чёрная. Маслянистая. Она дышала.

Николь стояла по пояс в чём-то тягучем и холодном. Пол под босыми ногами был каменным и по ледяному холодным. Вокруг была лишь тьма, но через пару секунд она увидела россыпь рун, светящихся синим светом. Они как стая мотыльков привели ее взгляд к человеку, который стоял посреди пещеры, закованный в цепи, опустив голову. Светлые волосы закрывали лицо, спутанные пряди свисали, как корни мёртвого дерева. Он был бледным – таким бледным, что кожа светилась в темноте, отливая синевой.

Цепи. Тяжёлые, ржавые цепи обвивали его запястья, лодыжки, шею. Но не приковывали к стене. Они окутывали его, как мёртвые змеи, и каждое его дыхание заставляло их звенеть.

– Ты пришла, – тихим, хриплым, почти безжизненным голосом сказал он, не поднимая головы.

Голос был чужим. Но не страшным. Усталым. Слитным с шумом воды. Николь хотела ответить, но не смогла открыть рот. Вода поднялась выше.

– Я так тебя жду. Отчаянно желаю, чтобы однажды мои галлюцинации и видения стали явью, – сказал он.

Он поднял голову. Серые глаза. Но не холодные, как у того, кто был в библиотеке. Другие. С такими смотрят на свет, когда думают, что его больше не увидят. На его лице не было боли. Не было отчаяния. Только тихое, почти детское удивление.

– Ты не такая, – прошептал он. – Я думал… ты будешь похожа на неё. Голосом. Взглядом. Но ты… ты другая.

Он протянул руку.

Цепи зазвенели громче, и Николь увидела на них знаки – те самые, с листка. Они светились, дышали, пульсируя тусклым синим светом в такт её сердцебиению.

– Кто ты? – хотела спросить Николь, но слова утонули в чёрной воде, которая уже поднялась до шеи.

Он грустно улыбнулся одними уголками губ.

– Я тот, кого ты освободишь. Или тот, кто умрёт из-за тебя. Ещё не решил.

Вода сомкнулась над головой. Но Николь не захлебнулась. Она падала. Медленно. Вниз, в темноту, где не было дна. И сверху, сквозь чёрную толщу, она видела его – он стоял на поверхности, как призрак, и смотрел на неё.

Он что-то сказал, но она не услышала – только увидела, как его губы шевелятся. Но когда вода вытолкнула её обратно, когда лёгкие наполнились воздухом, а не тьмой, слова вдруг всплыли в памяти, кристально чёткие:

«Освободи меня».

Николь проснулась с криком.

Подушка была мокрой – от пота или слёз, она не поняла. Сердце колотилось где-то в горле, а на ладони…

Она посмотрела на руку. На ладони, прямо по центру, алела тонкая царапина – та самая, от обломка цепи. Но сейчас она не болела. Она горела. Холодным огнём.

– Что это было? – прошептала Николь в пустоту комнаты.

Тишина не ответила.

***

Эрик не спал.

Свеча на столе догорела уже несколько часов назад. Теперь от неё осталась только лужица застывшего стеарина – белая, похожая на запёкшуюся рану, – и тонкая нить горького запаха, который всё никак не выветривался. Воск смешивался с ароматом старых книг, влажного камня и ещё чем-то едва уловимым, от чего Эрик не мог отделаться – запахом её страха.

Он сидел в полной темноте на стуле у окна, выпрямив спину, сложив руки на коленях. Он не шевелился уже так давно, что мышцы привыкли к этой неподвижности, застыли, превратились в камень. Только глаза двигались – медленно, следили за чернильной гладью неба за стеклом.

Ни одной звезды. Облака съели всё, оставив только бесконечную, давящую черноту. Луны тоже не было. И ветра не было. Казалось, сама ночь затаила дыхание, наблюдая за ним из-за стекла. Мысль о том, чтобы лечь, не возникала. Сон все не шел и не шел.

Он даже не приближался к нему – как зверь, который чувствует ловушку и обходит её по широкой дуге. Эрик знал: стоит ему закрыть глаза, и он не уснёт. Он будет лежать, вслушиваясь в собственное сердцебиение, которое отказывалось замедляться, и считать минуты до рассвета.

Но хуже другое. Хуже было то, что за закрытыми веками его ждала она. Не сон. Не видение. Что-то более живое, более назойливое. Образ, вписавшийся в память так глубоко, будто его выжигали калёным железом. Девушка в тёмно-синем льняном платье.

Он видел каждую складку ткани – там, где она касалась её талии, там, где ткань заламывалась на плечах. Видел выбившуюся из косы прядь, упавшую на щёку. Видел её пальцы – длинные, тонкие, чуть дрожащие, когда она брала у него листок.

Но больше всего – её глаза. В тот момент, когда она соврала ему. Он знал это сразу. Не потому что прочитал её мысли – такие дары обходили его стороной. А потому что за годы службы Двенадцати он научился одному: тело никогда не врёт. Даже когда слова выходят красивыми и убедительными, тело всегда говорит правду.

И тело этой девушки кричало. Она стояла достаточно близко, чтобы он услышал ее бешено колотящееся сердце. Ее зрачки расширились, когда она посмотрела на листок. Голос стал выше на полтона. Тонкая, почти неуловимая вибрация в конце фразы. Всё это он заметил. Всё это запомнил.

И сейчас, сидя в темноте, он мог бы воспроизвести каждую деталь с точностью часового механизма. Её дыхание. Её позу – чуть напряжённую, чуть откинутую назад, будто она готовилась к удару. Её пальцы, которые на секунду сжали подол платья, а потом резко разжались.

Она лгала.

Вопрос был не в этом. Вопрос, который не давал ему покоя, который грыз где-то под рёбрами, как голодный зверь, – почему?

Почему обычная девушка, библиотекарь, каких он видел сотни, вдруг так явно соврала, даже чувствуя опасность? Что она защищала? И от кого?

Эрик медленно, очень медленно, разжал пальцы. Он не заметил, когда сжал их в кулаки. Теперь, когда он посмотрел на свои руки, на бледной коже остались белые полумесяцы от ногтей. Он перевёл взгляд на окно.

Темнота не изменилась. Всё та же чёрная гладь, в которой не отражалось ничего – ни его лица, ни свечного огарка на столе, ни тени, застывшей за его спиной.

Он достал пергамент.

Движение было привычным, отточенным – пальцы левой руки скользнули во внутренний карман, нащупали твёрдый край. Он вынул свиток медленно, почти нехотя, будто надеялся, что за прошедшие часы текст изменился.

Не изменился.

Печать Двенадцати всё ещё была тёплой на ощупь. Магия, вплетённая в сургуч, не остывала – она жила своей жизнью, пульсировала слабым, едва заметным теплом, как спящее сердце. Эрик провёл пальцем по выдавленным символам – двенадцать точек, образующих круг, и одна в центре.

Первый из мудрецов - его наставник. Значит он тоже должен стремиться быть первым и лучшим.

Эрик развернул пергамент. Свиток зашуршал – сухо, настороженно, будто тоже боялся темноты. Он не читал. Он знал каждое слово наизусть. Но он смотрел.

«Ты направляешься в замок-библиотеку...»

Строчки были выведены твёрдым, уверенным почерком, похожим на удары тонким лезвием.

«...что стоит над древними подземельями...»

Эрик вспомнил спуск. Скользкие ступени, покрытые слизью. Воздух, который тяжелел с каждым шагом, становился густым, почти жидким. И запах – старый, застоявшийся, пахнущий не столько водой, сколько временем.

«...там, в глубине, под слоем воды и камня...»

Вода. Чёрная, маслянистая, неподвижная. Она покрывала пол пещеры слоем в несколько дюймов, но казалась бездонной – Эрик не мог разглядеть дна. И в центре – фигура, скрюченная, облепленная цепями, как паутиной.

Рафаэль.

«...содержится тот, кого мы не смогли уничтожить...»

Эрик тогда стоял на краю воды и смотрел на него. Древний маг метался из стороны в сторону, пытаясь выбраться. Последние слова, которые он сказал Эрику, прежде чем тот окончательно его запечатал: «Ты пожалеешь, когда узнаешь правду…». После этого Эрик запечатал вход в пещеру и ушел с поля боя.

«Мы не смогли уничтожить», – повторил про себя Эрик. «Или не захотели?» – он отогнал эту мысль.

Рафаэль. Он не должен выйти. Но слухи тревожны – цепи слабеют.

«Найди Кодексы Лунной крови. В них – пророчества о том, кто сможет разорвать оковы. Когда ты узнаешь кто это, ты должен предотвратить его возращение».

Пергамент чуть подрагивал в его руках — или это дрожали пальцы? Эрик не стал проверять.

«Ты – моё око. Ты – моя рука. Не подведи».

Подпись Первого мудреца. Печать. И больше ничего.

Эрик убрал пергамент.

Почему Рафаэль оказался в цепях? Почему его нельзя было убить? Почему пророчества о нём были зашифрованы в книгах, которые никто не читал столетиями? Почему именно Эрика послали с этим заданием?

На эти вопросы никто не отвечал, и не ответил даже если бы мог, потому что Эрик был мечом. Мечи не задают вопросов.

Первый из Двенадцати внушил это ему давно – в тот день, который Эрик не мог забыть, даже если бы захотел…