Любовь нарциссов

Майское утро врывается в комнату ярким солнцем. Я просыпаюсь от того, что внутри меня что-то сжимается. Сначала я думаю, что это просто ложные схватки - врач говорил, что на девятом месяце они бывают часто. Но боль возвращается. Ритмичная, нарастающая, как волна, которая бьёт о берег и не хочет отступать.

Я сажусь в кровати и чувствую, как по спине течёт холодный пот. Простыня подо мной мокрая. Я смотрю на свои руки - они дрожат.

- Макс, - говорю я, и голос мой срывается. - Макс, кажется... кажется, началось.

Он просыпается мгновенно. Как будто вообще не спал. Он смотрит на меня, на моё лицо, на то, как я сжимаю живот, и не говорит ни слова паники. Он просто встаёт, идёт к шкафу и достаёт сумку. Ту самую, которая стоит там с шестого месяца. Собранная до последней мелочи.

- Схватки начались, - говорит он ровным, стальным голосом. - Дыши. Мы едем в роддом.

Я смотрю на него, и меня трясёт.

- Ты не понимаешь! Это больно! Я не могу! Я не справлюсь!

Он подходит ко мне, берёт моё лицо в свои руки и смотрит прямо в глаза. В них нет паники. Только спокойствие, как у скалы перед штормом.

- Ты справишься, - говорит он. - Ты выигрывала матчи, когда все сдавались. Это просто ещё один матч. Только ты, я и они. Дыши.

Я дышу. Глубоко, судорожно. Он надевает на меня пальто, и мы выходим.

В машине я сижу на заднем сиденье. Макс ведёт - жёстко, но плавно. Я смотрю в зеркало заднего вида и вижу его глаза. Спокойные, холодные. Каждая новая схватка накатывает, и я вцепляюсь в ручку двери. Костяшки белеют.

- Ещё немного, - говорит он. - Я рядом.

---

В роддоме всё происходит слишком быстро. Меня ведут в палату, переодевают в больничную сорочку. Вокруг бегают медсёстры, врач смотрит на мониторы, измеряет раскрытие. Я лежу на кровати, и каждая схватка - это ад. Я хватаюсь за поручни кровати и тяну их на себя, пытаясь перетерпеть. Пот течёт по моему лицу, по шее, по груди. Влажные волосы прилипли к щекам.

Врач говорит:

- Раскрытие полное. Начинаем. Тужься, Рина.

Я ору. От боли. От страха. От того, что моё тело разрывается на части, и я не могу это контролировать.

- Я не могу! - вою я, когда очередная схватка накрывает меня с головой. - Я не выдержу!

Макс стоит рядом. На нём стерильный костюм, маска, шапочка. Но глаза всё те же - стальные, спокойные. Он берёт мою руку и сжимает её.

- Ты уже сделала половину, - говорит он. - Осталось немного. Ты видишь меня? Я здесь. Я не уйду.

Я смотрю на него сквозь слёзы. Мои ноги сгибаются в коленях. Я чувствую, как что-то давит, как что-то огромное пытается выйти наружу. Врач командует снова.

- Тужься!

Я делаю глубокий вдох, собираю все силы, которые у меня остались, и тужусь. Изо всех сил. Я сжимаю руку Макса так, что, наверное, оставляю синяки. Мышцы напрягаются до предела, моё тело выгибается дугой. Я чувствую, как что-то выходит наружу - сначала медленно, потом рывком.

И я слышу крик. Тонкий, пронзительный, громкий. Не мой крик - другой.

Я падаю на подушки и смотрю вниз. Врач поднимает ребёнка. Крупный, тяжёлый, с густыми каштановыми волосами, которые вьются мягкими волнами. Его крик - громкий, требовательный, как будто он уже знает, что он здесь главный.

- У нас мальчик, - говорит врач и улыбается.

Я замираю. Я смотрю на него, на его крошечные пальчики, на его волосы, на его кричащее лицо, и чувствую, как внутри меня всё переворачивается. Мальчик. Я думала, что будут девочки. Но он - здесь. Он - мой.

Врач улыбается, забирает его и относит к столику. Я вижу, как его заворачивают в тёплый конверт, как измеряют рост. Но я не могу думать о нём. Потому что внутри меня снова нарастает боль. Вторая схватка накатывает, как цунами.

Врач говорит:

- Вторая уже в пути. Она не ждёт. Тужься снова.

Я смотрю на столик, где лежит он, и я чувствую, что не могу. У меня нет сил.

- Я не могу, - рыдаю я, глядя на Макса. - У меня нет сил. Я больше не могу.

Он наклоняется ко мне. Он опускается на колени рядом с кроватью. Он снимает перчатку и берёт моё лицо в свою голую руку. Его пальцы касаются моей мокрой щеки.

- Ты сильнее, чем ты думаешь, - говорит он. - Ты выиграла этот матч. Но сейчас ты должна выиграть второй. Я рядом. Я не уйду. Сделай это ради него. Сделай это ради себя.

Я смотрю на него, и я вижу - он боится. Но его голос не дрожит. Он держит меня.

Врач командует:

- Тужься, Рина! Сейчас!

Я закрываю глаза, вдыхаю и тужусь. Снова. Боль пронзает меня снизу вверх, я чувствую, как моё тело разрывается, как что-то вырывается наружу. Я кричу - громко, хрипло, не сдерживаясь. Макс держит мою руку и говорит: «Давай, давай, давай», пока я не чувствую, что всё кончено.

Крик. Второй. Громче, сильнее, отчаяннее.

Врач поднимает её. Маленькая, лёгкая. Светлые, почти белые волосы, которые уже сейчас, мокрые, закручиваются в тугие, непослушные кудряшки. Она кричит, размахивая крошечными ручками.

- У нас девочка, - говорит врач.

Я смотрю на неё. Я смотрю на Макса. Мы оба смотрим на неё, потом на него, потом друг на друга.

- У нас мальчик и девочка, - шепчу я.

Врач улыбается. Она берёт малыша и кладёт его мне на грудь. А потом - малышку.

Они лежат на мне. Две крошечные жизни.

Мальчик - крупный, тяжёлый. Его каштановые волосы вьются лёгкими волнами. А когда он открывает глаза, я вижу в них голубо-зелёный оттенок - мой цвет.

Девочка - маленькая, лёгкая. Её светлые волосы уже сейчас, высыхая, закручиваются в тугие, непослушные кудряшки. Её глаза серые, чистые, как утреннее небо перед дождём.

- У неё твои глаза, - говорю я Максу. - А у него - мои.

Врач говорит:

- Сейчас мы оставим вас наедине. Вы - мама и папа. Позовите нас, если что.

Они выходят. Дверь закрывается. И мы остаёмся одни. Четверо. Две жизни, которые только что появились на свет, и два сердца, которые уже были.

Я смотрю на Макса. Он смотрит на меня. А потом мы оба смотрим на них.

- Ты должна дать ему имя, - говорит он тихо. - Ты его мама. Ты чувствуешь его лучше, чем я.

Я смотрю на сына. На его каштановые волосы. На его сжатые кулаки. На его голубо-зелёные глаза. Я чувствую, как внутри меня поднимается что-то сильное, что-то тёплое.

- Никита, - говорю я. - Его зовут Никита.

Я смотрю на Макса. Он смотрит на меня. Потом он смотрит на девочку. На её светлые, танцующие кудри. На её серые глаза. На её нежные пальчики.

- А она, - говорит он тихо, - она... Мила.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Мы оба смотрим на них. Никита и Мила. Два имени, которые мы выбрали для них в тишине.

Я смотрю на них. Я чувствую, как они дышат. Я чувствую, как они живут. Я провожу кончиком пальца по щеке Милы. Её кожа - невероятно мягкая, бархатистая, тёплая. Я касаюсь её лба, и она морщится, как будто чувствует меня. Я наклоняюсь и вдыхаю запах её кожи - молоко, тепло, что-то небесное. Я чувствую, как этот запах проникает в меня, становится частью меня.

Потом я касаюсь Никиты. Его кожа такая же мягкая, но под моими пальцами чувствуется сила. Я провожу по его каштановым волнам, и он дёргает головой, как будто говорит: «Я здесь. Я уже здесь». Я улыбаюсь, чувствуя, как слёзы текут по моим щекам.

- Никита и Мила, - шепчу я. - Мои дети. Мои маленькие чудеса.

Я смотрю на Макса. Он стоит рядом. Его лицо мокрое от слёз - он плачет, он улыбается. Он смотрит на двух малышей, потом на меня.

- Ты сделала это, - говорит он. - Ты сделала это.

Я смотрю на него и смеюсь сквозь слёзы.

- Я сделала только половину, - говорю я. - Ты был рядом. Ты держал меня.

Он наклоняется и целует меня. Медленно, осторожно, нежно. Его губы касаются моих губ, и я чувствую, как его слёзы смешиваются с моими. Я держу на руках две жизни. Два сердца бьются у меня на груди.

Четверо. Два сердца, которые только что появились, и два сердца, которые уже были. Мы - семья. Мы - целый мир.

А пока - я просто держу их. Никиту и Милу. Две крошечные жизни. Два чуда. Мои чуда.