Души от души. // Тяпа. // Сволочи.

Муха затерялась в толпе, оказавшись среди помотанных Алматинских ребят, Оса растерянно искала её глазами, но тщетно. Их построили в шеренгу, полсотни сирот, которым теперь предстоит стать первым отрядом, первой партией подопытных мышей, первой коробкой кукол для игрищ государства. Лёгкое мясо, сочный жир для подкормки мировой мясорубки. Для детей — это финишная прямая по дороге к аду, для верхов, которые требуют патриотизма, готовности идти в бой, просто эксперимент, необычный опыт, который стоит слишком дорого, но точно не для них.

—Новосибирск и Алма-Ата, товарищ подполковник. — Отчитался один водитель за двоих.

Они стояли в стороне, подполковник и двое измотанных водил, чьи сменщики досыпали в машинах последние пару часов. Вишневецкий с тихим любопытством выглядывал за широкое плечо, облачённое в кожаный плащ, на сероватый, бледный строй из всклокоченной ребятни.

—Распишитесь. — Сухие от подлых осенних холодов руки протянули Антону планшетку.

Ситуация настолько абсурдна и смешна, что тяжело поверить. Антона Павловича Вишневецкого, сидевшего по политической статье, выдернули из мест лишения свободы и отправили сюда — носить в себе и стеречь государственную тайну, заведовать секретным лагерем, о существовании которого знает очень узкий круг людей. Наверное, это просто отсутствие выбора. Уголовников на сегодняшний день почти не осталось — расстреляны, умерли своей голодной смертью, подавляющее большинство в штрафбате. А может нужен был именно Антон, и никто другой.

Он не был особенно высоким или крайне низким в росте — средний. Нормальные для мужчины метр восемьдесят с копейками. Внешностью он тоже не выделялся, особенно в силу своих лет: блеклый мужчина, возраст которого переваливает за число 40. Ветер шевелил редкие седые волосы на его голове, приподнимая клочками и опуская обратно. Вишневецкий стоял в кальсонах, сапогах и расстёгнутом кителе. Видно, его выдернули со сна.

Перед детьми расхаживал из стороны в сторону второй: упитанный кладовщик Паша. Усатый старшина, отозванный с фронтов из-за ранения на ноге, которое получил в первые же дни войны. Его прострелили, и с тех пор он прихрамывал. Паша был старше подполковника на добрый десяток лет, это было заметно сразу, в первую очередь по взгляду. У кладовщика он был одновременно болезненно равнодушным и опасно заинтересованным. Так глядят люди, которые видели слишком много лиц, живых и мёртвых, взрослых и детских, теперь они не оценивают и не критикуют, не думают и не вешают ярлыков, они просто изучают. А Антон в первую очередь оценивал. Паша слева-направо провёл ладонью по нижней стороне лица. Жёсткие седые усы похрустывали, низко нависая над тонкой верхней губой.

Антон подписал накладную, скрылся в домике, стоящем ненамного дальше, даже не обернувшись на вновь прибывших. Кладовщик остановился перед Осой.

—Как зовут? — Спросил он хриплым голосом, изувеченным табаком, нависнув над ней.

—Оса. — Ответила Вася, с недоверием вглядываясь в каждую морщинку на измотанном сероватом лице.

—Из Сибири? — Паша всхлипнул от холода и посмотрел на неё сверху вниз.

—Да. — Кивнула она.

Кладовщик шумно вздохнул с неизмеримой тоской, помотал головой и отошёл в сторону Алматинских ребят. Там между Бабаем и Котом стояла встрёпанная Муха, которая напуганным взглядом забитой собаки вглядывалась в далёкие пейзажи. Он встал перед ней.

—А ты? — Вопросительно кивнул мужчина.

—И я.

—С Сибири?

—Да.

—А как зовут?

—Муха.

—Почему вас только двое?

—Я почём знаю?

—Понятно...

Он бросил короткий взгляд на двух солдат, которые пристально следили за строем из детских измазанных грязью, а у кого-то ещё старой кровью лиц. Те поправили пилотки, отводя глаза в землю, и оба невольно задумались: почему только две? Они обернулись на автоматы что висели за ремни на плечах, переглянулись, затем вновь вернулись глазами к детям, вспоминая про свои маски...

***

Ребят завели в небольшой приземистый барак-палатку. Вытянутая в длину конструкция держалась на деревянных опорах, ошкуренные дубовые брёвна были глубоко вкопаны в промозглую, голубоватую от заморозков землю. Крышей служил болотно-зелёный навес, который чуть провисал из-за некоторой непродуманности конструкции. Пола же не было, зато была земля, присыпанная плотным слоем ещё свежего, приятно хрустящего сена. Вдоль стенок лежали мешки, спальные места, а перед ними около опор тёмные нешлифованные тумбы с большими деревянными заусенцами. На них: форма. Пятьдесят два свежих комплекта. Пошита неделю назад, вся одного стандартного размера. Белые кальсоны и рубахи, зелёные, как навес, брюки, серые колючие свитера из овечьей шерсти, кители, штормовки. Сбоку от тумб стояли ботинки: ещё не растянутая тёмно-коричневая кожа, также одинакового размера с металлическими противоскользящими вставками на ребристой плотной подошве, из которых торчали белоснежные портянки.

В палатке пахло свежей тканью, дождем и сеном, воздух был вязок, как манная каша, и чужд, как не в своей стране. Оса глубоко вдохнула его, посмотрела на Муху, что встала по её правое плечо. Она ответила ей встревоженным взглядом потерявшегося ребенка, и на какое-то мгновение её стало даже немного жаль. Но Вася осознавала, что они в одной шкуре, и раз так, то смысла жалеть нет.

—Взять форму, принять душ. — Произнёс Паша, стоящий в проходе и наблюдающий за тем, как беспризорная орава недоверчиво заходит в новое место. —Старую одежду и обувь сдать. Определитесь кто и где будет спать.

Он ушёл, когда все оказались внутри. Муха уверенно потащила Васю за рукав, отводя в самый конец палатки, дальше от входа, но кошерные места занять не вышло: Алматинские пацаны оказались быстрее. Тяпа с Котом, живучая двойка, быстренько расположились рядом, а дальше места расхватали Заяц, Череп, Окунь... Так что пристроиться удалось только в середине, и то не рядом. Слава Богу, что в одном ряду. По левую руку от Васи был Матаня, уже знакомый ей, по правую Принц с подозрительной ухмылочкой. Правее Матани же оказалась Муха, рядом с которой стал ковыряться в тумбочке Бабай.

Ребята начали переодеваться, насыщая палатку запахом грязной одежды, тел и пота. Вася, выросшая в деревне, как и её земляки-сибиряки, да и вообще все, находящиеся здесь, абсолютно не стеснялась. Сейчас было не до этого. К тому же, сколько раз в жизни она играла с пацанами и другими девчонками в «крапиву»*? Переодеваясь, она быстро прокатила в голове несколько тревожащих её мыслей. Теперь жить придётся по новым уставам, а за неисполнение, наверняка, будут карать. Также за этим Вася живо смекнула: с финкой надо что-то срочно делать. Внимательные глаза уткнулись в тумбу: бритвенный станок, зубной порошок, щётка, мыло, утиральник*... Она села на корты, вытащила с полочки то, что было нужно сейчас. Дальше взяла утиральник* и наполовину развернула на руке, быстро достала из кармана финку, закрутила в белую ткань и засунула вглубь тумбочки. В общей суете её действий не должно было быть видно, все заняты переодеванием, а её натренированные быстро работать руки сделали всё в темпе. Но было много глаз, натренированных зорко смотреть на интересующие объекты.

Тяпа удивлённо дёрнул бровью, когда блестящее смертоносное остриё скрылось в ткани утиральника*. Оса заметила этот взгляд не сразу, и не замечала бы очень долго, если бы не ощутила почти физически. Из самого конца палатки на неё поглядывал русый  щипач, натягивающий свитер, и в его глазах завёлся очень явный интерес. Вася ругнулась под нос:

—Дери тебя леший...

Она резко поднялась, взяла щётку, зубной порошок, мыло,  и поспешила покинуть палатку вслед за медленно шагающей толпой. Скоро рядом пошёл Матаня, его взгляд с любопытством мазнул по её лицу.

—Чё те? — Гаркнула Василиса, не глядя на него. Неужели и он заметил?

—Ни чё, нахер ты мне нужна? — Он засмеялся, помотав головой, и глянул в небо.

—А чё зенку* на меня таращишь?

—А чё, нельзя?

—А чё, можно?

—Не, ты мне скажи, мне чё, нельзя?

—А кто те сказал чё можно?

—Ну мне чё, нельзя чё-ли, или чё?

—А чё те, можно чё-ли?

—Ты внятно скажи!

—Ты внятно спроси!

—Я спрашиваю: мне чё, нельзя?!

—Я те отвечаю: те чё, можно?!

—Не, ты погоди... Ты не отвечаешь,  ты спрашиваешь!

—Я те отвечаю, мля!

—Чё ты мне отвечаешь?!

—А ты чё, глухой, бабця*?!

—Ты чё хочешь от меня?!

—Я от тя ни чё не хочу, это ты от меня чё-то хочешь!

—Чё я от тя хочу?!

—Ну, вот и скажи мне!

—Хер ли я те скажу?! Я те до этого грю: «Нахер ты мне нужна?»!

—Кончай базлать*! Индыш* ухи от тя болят!

—Сама бузит*, как гнус*, а!

—Ты драки, баламут*, хочешь?!

—Ни чё я не хочу!

Матаня фыркнул, отмахнувшись, зашагал быстрее, отдаляясь и успешно перемешиваясь с толпой.

—И чё устроили... — Устало выдохнула Оса, пожимая плечами. —Муха, где ты?!

***

Значения слов/фраз:

Игра в крапиву* — упоминалась в первой главе. В советских деревнях существовала забава: раздеваться догола и наспор прыгать в заросли крапивы, иногда этим доказывали или восстанавливали авторитет.

Утиральник* — полотенце в сибирском диалекте.

Зенка* — глаз/глаза в сибирском (и не только) диалекте.
«—А чё зенку* на меня таращишь?» — «А чё смотришь на меня?».

Бабця* — бабушка в сибирском диалекте, идёт из украинского языка. Читается как бабтся.

Базлать* — громко разговаривать/кричать.
Индыш* — аж в сибирском диалекте.
«—Кончай базлать*! Индыш* ухи от тя болят!» — «Хватит кричать! Аж уши от тебя болят!».

Бузить* — возмущаться/раздражать в сибирском диалекте.
Гнус* — комары, мошкара, кровососущие.
«—Сама бузит*, как гнус*, а!» — «Сама возмущается, раздражает как комар, а!».

Баламут* — человек, создающий неразбериху в сибирском диалекте.