Души от души. // Тяпа. // Сволочи.

Оса вслушивалась, идя по коридору, в шаги за собственной сгорбленной спиной. Ссутуленные плечи уняли свою вызванную холодом дрожь. По жилам теперь бежала раскалённая, словно магма, кровь, нагретая чистой, страшной, но извечно справедливой сибирской злостью. Васю вывели эти нелепые, грязные ухмылки, эти вздёрнутые к потолку носы, смеющиеся над слабостью народа пред собой глаза Сталина за их спинами.

—Воровская удача — подлая женщина... — С гулким смешком выплюнул смотрящий позади, добивая Осянину.

—Не подлей вас будет. — Прошипела русая, скрипнув зубами.

Много ли он знал о той женщине, чтобы оскорблять её? Тот, кто воровской жизни не знает, зарекаться о ней пусть и не смеет. Васю подобное всегда злило. С самого детства она тащила тяжкую ношу — обострённое чувство социальной справедливости. Оса не терпела, когда кто-то влезал или пытался влезть не на своё место, когда кого-то принижали либо наоборот, воспевали незаслуженно. Ещё в детстве в неё вбили чёткую установку: у всех есть своё место, своя роль, и никто не должен сметь заглядываться на чужое. Пешки остаются пешками, ферзи — ферзями.

Вообще, в Василису было вбито много жёстких, несдвигаемых, подобных вышеописанной установок. Как и в любого сибиряка в неё солдатской бляхой вгоняли самое важное: понятие справедливости, способность ответить за свой язык, поступки, умение молчать, и, само собой разумеется, любовь и уважение к Родине в общем, да к своему краю в частности. Оса не могла позволить себе схаркнуть на русскую землю, испражняться на неё, или как либо иначе осквернять её. Для девчонки эта земля была святыней, неприкосновенной ценностью, осквернить которую означало предать Родину. А если Родину, значит и отца, который за неё погиб.

—Лицом к стене! — Рявкнул вновь смотрящий.

Осянина не видела смысла в том, что он кричит. Кричащий человек — всегда слаб. Он понимает, что его слышат, и знает, что его не слушают. Её учили всегда разговаривать спокойно, даже если эмоции льют за край, потому-то ей было сложно понять орущих людей, в особенности мужчин. Образ настоящего мужчины сложился в её голове как нечто извечно спокойное и невозмутимое. Он строился на её отце: пускай зачастую хмурым, но всегда говорящим негромко, вкрадчиво. Батя шумел редко, только ежели то было надобно.

Под задницей жалобно скрипнула нара, покачнувшись. Хлипкая конструкция окончательно размокла от влажности. Этой сырой осенью 1943-го года дожди омывали Новосибирск чуть ли не каждый день. По дорогам булькали, хлюпали, растекались зеленовато-коричневые лужи, вода в которых мешалась с окурками, рвотой пьяниц и мочой бродячих собак. В помещениях стояла жуткая влажность, особенно в таких. Дерево нар отсырело, расходилось в щепки. Скорее всего им осталось стоять тут совсем немного, ещё чуть-чуть, пару месяцев, и вовсе развалятся.

—Ну? — Вопросительно кивнула ленинградка, обеспокоенно изучая напряжённое до последней мышцы лицо Осы.

—Баранки гну, ну... — Хмуро ответила та, потерев холодным пальцем нос.

—Чё там было-то? А? — Наклоняя голову чуть в бок, по птичьи, пыталась выпытать ответ Муха.

Осянина подёргала пальцами, подзывая Женю поближе. Та нетерпеливо придвинулась, прикусывая губы. Сибирячка зашептала на ухо:

—К мусорам-тем притащили, сидят двое-те, грят, мол, так и так: «Родине-той долг отдать хочешь?», я грю: «А чё такое Родина-та?», слово за слово, грят: «Расстреляют тя! Не хочешь — лагерь-от выбери». Есть в горах-тех лагерь, тудой нас и хочут отвезти, там... — Её резко оборвали, не дали договорить.

Дверь распахнулась с привычным скрипом, колючие глаза быстро пробежали по детям, изучая из-под козырька однотонной фуражки.

—Мухина, на выход! — Разорвал повисшую на секунду тишину бас.

Женя спешно отпрянула от Осы, вставая на ноги, русая успела шепнуть одно:

—Лагерь выбери!..

***

—В машину! В машину, быро! 

В «Ларёк-15!» загоняли поздней ночью всех тех, кто выбрал лагерные вышки. Сонные дети плохо осознавали происходящее, спешно забегали в кузов, напуганно оборачиваясь на людей в форме. Их количество значительно преуменьшилось: бóльшую часть вывели на два часа раньше и загрузили в другую машину. Та повезла их к кирпичной стенке, где короткая очередь обрезала жизни тридцати шести детей.

И было бы менее обидно, даже более понятно, если бы тела этих тридцати шести детей прошили немецкие пули... Но ведь это сделали «свои»! Десять советских пулемётчиков с пилотками с Красной звездой, и десять советских пулемётов с характерно сильной отдачей, никто иной, ничто иное. Страшнее всего в этом то, что на падающие трупы они смотрели с удовольствием. И на слёзы в глазах. И крики слушали с упоением. И не думали о том, что это дети.

Сидящие в кузове об этом, конечно, не знали. Или просто делали вид, что нет, это скорее всего. В любом случае, жаль им не было. Сейчас все мысли забиты только чистым, неразбавленным ужасом за свою дальнейшую жизнь и судьбу, и вот уж о чём точно даже не предполагали, так это о том, что скоро, по плану верхушки, они упадут также. Только в ледяных объятиях Трансильванских вершин.

Машина тронулась, тяжко ухнув и резко качнувшись кузовом. Вместе с ним качнулись и Осянина с Мухиной, ударившись друг о друга плечами. Здесь дышать было тяжело: сильно пахло моторным маслом и ядовито щипало нос ароматом бензина. Это смешалось с запахом мальчишеского пóта, превращаясь в абсолютно невозможный ужас. Из всех девчонок они остались одни, остальные лежали зловонной кучкой за сотни километров, уже ничего не чувствуя, не видя, не боясь. А из ребят в общем раскачиваются на кочках только двадцать два с учётом Осы и Мухи.

Они плотно сидели рядом, то и дело напряжённо переглядываясь и нервно почёсывая сальные головы. Обе выглядели до ужаса омерзительно: у одной фиолетовой дугой наливался синяк под глазом, у другой заставлял вздрагивать скошенный нос с красной блямбой на переносице. По всему телу повреждений было ещё больше. Может, они хотели бы для себя чего-то другого... И не в красоте дело. Они бы и со скошенными носами были бы счастливы, если бы война вернула им украденное детство. Обида пекла изнутри раскалённым свинцом. Это Родина должна возвращать им долг: их потерянные годы. Как же власть умудрилась всё так перевернуть в свою сторону?..

Рядом с Осяниной сидел, раздвинув ноги и положа руки на бёдра Матаня. Резвый пацанчик, коренной сибиряк с завораживающей улыбкой, от какой ноги девчонок в школе подкашивались только так, и до невозможного правильными, мягкими чертами лица. Работал голубятником*, иногда и форточником* мог, если было нужно. В детстве боялся высоты, а потом тяжкая жизнь научила её даже любить. Его глаза всегда горели. Даже в самое тяжёлое для Матани время эти омуты не гасли: горели озорным огнём, мальчишеской дерзостью и отчаянной смелостью, готовностью на любую интригу. Сейчас тоже. Пускай он устал, пускай ничего не понимал, но знал: выкарабкается.

—Курева не найдётся? — Повернулся он к Осе.

Та на него не посмотрела.

—Нету у меня... — Вздохнула девчонка.

—На. — Мухина тянула руку с папиросой через Осянину, Матаня взял свёрток, оживился, благодарно кивнул.

—Матаня. — Представился тот, пряча курево за ухо.

—Оса.

—Муха.

—Приятно. — Весело произнёс пацан, от чего-то хохотнув.

Девочки промолчали, и больше с ним разговоров не было.

Правей Матани задремал Шкетяра. Смуглый пацанёнок с чёрными волосами и густыми, такими же чёрными бровями. Сон у него был беспокойный: вечно вздрагивал, постанывал и раскрывал карие глаза, зрачка в которых видно не было, он утопал в радужке. Этот оборванец работал магазинным вором, потрошил прилавки нещадно, не зная, что такое стыд. Он, в отличие от Матани, никогда не был уверен в завтрашнем дне, и отлично осознавал нестабильность своего положения. Всю свою жизнь Шкет жил словно на пороховой бочке: родители с самого его детства спорили чуть ли не ежедневно, и чуть ли не ежедневно их охрипшие от вечных криков голоса произносили: «Развод!». Шкетяра знал, что рано или поздно проснётся, а мама с папой больше не супруги. Но в июле 1941-го проснулся, и увидел труп матери на полу кухни, которую отец заколол топором. Потом жил, знал что рано или поздно проснётся в милиции, потом стал понимать, что рано или поздно не проснётся вообще.

Дальше — Принц. Всегда спокойный, честный, по-прежнему верный немногочисленным, и то уже давно умершим, либо сидящим друзьям. Его бархатный голос было приятно слушать, он никогда не грубил без нужды, не начинал конфликтов первым. Воспитывался в очень правильной, большой и глубоко верующей семье, которую развалила война. Отца и троих братьев забрали на фронт, где батю и двух братанов убили в окопе, а одного замучили в плену, забили кнутом до смерти. Мамаша с сестрой оставались дома до 1942-го года, а потом мать подалась в снайперы и пропала без вести. Сестра не выдержала, несмотря на то, что это грех — утопилась в озере. Остался один лишь только Лёшка, который барахтался, как мог. В нём сломалось всё — пропала вера, пропала уверенность в завтра, исчезли все надежды на светлое будущее и хорошую жизнь, и только лишь воспитание, человечность, пусть и изодранная, но ещё людская душа остались при нём.

Весь кузов полнился такими Принцами, Шкетярами и Матанями. Из разных семей, но с одинаковой судьбой, расписанной им наперёд. Всё в этой войне предрешено, как и в любой другой. Проигравшие в конце встанут перед победителями на колени, через несколько лет, набравшись смелости изломанные солдаты поднимут бунт, их жёны пойдут рядом, потому что мужья с оторванными ногами самостоятельно ходить не смогут, вслед за ними зашагают контуженные дети, лишённые детства, цены либо рухнут, либо вскочут, власть свергнут... И только лишь братские могилы будут оставаться неизменно холодными и сырыми, вне зависимости от исхода. А потом по ним проложат железные дороги, высадят поля, или, может, выстроят новое здание для верхушки. Окопы, в которых они гибли за Родину, Родина закопает, не вспомнит их имён, и построит на них что-то более важное, чем мемориал, или, хотя-бы, небольшой мраморный памятник.

***

Джандурский хребет тянулся по границе с Арменией на сотни километров. Облака застревали на острых вершинах, ледяной ветер нетерпеливо их подгонял, снова расчищая голубой простор этого неба. Диверсионная школа располагалась прямо на нём и охранялась четырьмя снайперскими вышками, винтовки из которых торчали день и ночь, неизменно наблюдая, стрелковым батальоном, да несколькими овчарками. Такая сильная система охраны была обусловлена не сколько страхом, что дети решат сбежать, сколько тем, что школа находится в состоянии абсолютной секретности, и любая утечка данных может принести очень много проблем.

Это было экспериментом. Дети, подъезжающие к лагерю, являлись первыми подопытными, на которых будут проверять эффективность новой идеи. Две машины, раскачиваясь на осточертевших после недавнего камнепада дорогах, везли двадцать два ребёнка из Сибири, и ровно тридцать из Алма-Аты. Их поделят на отряды, а завтра привезут ещё столько же.

Муха заснула на плече Осяниной, а на другом пристроился Матаня, улёгся во сне. Сама Вася тоже проваливалась в дрёму, видя красочные сны о детстве. Потом фургон резко качнулся, прекратил движение. Двери распахнулись, и люди за ними страшным ором приказали:

—На выход!!! На выход, сволочи, быро!!! — Хватая за шкирдяк* сидящих с краю разбудили всех солдаты.

Те двое упали на землю, простонали, вслед за ними повылезали в темпе остальные, напуганно оглядываясь по сторонам. Муха и Матаня напуганно подскочили, отстраняясь от Осы, выбежали из кузова вслед за остальными, пробиваясь в шеренгу. Вася вздрогнула, увидев снайперские лагерные вышки...

***

Значение слов/фраз:

Голубятник* — вор, который обворовывает чердаки.

Форточник* — вор, который пробирается на территорию где будет работать через окно.

Шкирдяк* — шиворот. «Хватая за шкирдяк» = «Хватая за шиворот», как щенка.

***

От автора:

Всем привет, всем здравствуйте, мои хорошие! Как вы? Как ваши дела? Поздравляю с выходом юбилейной, пятой части! Хотя, в соответствии с оформлением, получается с выходом юбилейной V части! И этот фанфик у меня — пятый, тоже юбилейный!)

Как вам эта работа? Всё ли нравится? Всё ли понятно? Хочу вам объяснить один момент: я решила написать немного нестандартную для самой себя работу. Если вы читаете не первый фанфик от меня, то можете помнить, что во всех других действия разворачиваются сразу же в Алма-Ате. А тут — почему-то в Сибири. Не бойтесь, мои хорошие, и Алма-Ату упомянем, и с ребятами оттуда главных героинь познакомим. Вы читаете фанфик точно по тому фандому, ничего не перепутали. Просто надо немного подождать!

Я хочу сказать вам огромное спасибо за то, что так активно читаете, ставите звёздочки и пишете столько поддержки в комментариях! Мне очень приятно и меня это очень сильно радует, спасибо громаднейшее, мои лучики! ❤

Также я хочу вам напомнить, что у меня есть тгк: Ваш автор, ваша Наташа. Всех жду!

До новых встреч, родные!

С любовью
И благодарностью,
Ваш автор, ваша Наташа.
❤❤❤