Души от души. // Тяпа. // Сволочи.

Шатенку встретили как положено было встречать.

—Откуда?

—Ленинград. Эвакуацией. За кражу.

—Проходи.

Ленинградка не корчила ухмылок, не хмыкала, не смеялась, как это любили делать выходцы ныне блокированного города из которого она прибыла. Её взгляд не скользил с отвращением или осуждением, подбородок не задирался кверху и кончик носа смотрел прямо. Её глаза смотрели в упор, в переносицу и выражали что-то максимально простое, но в то же время такое болезненно сложное — человеческое понимание. Понимание равенства друг друга, тяжести времени и безысходности положения. Этим глазам можно было бы верить, если бы не колючие рефлексы, заставляющие опасаться даже своего.

Свободных нар для Мухиной не было. Все заполненны под завязку. Только лишь одна-единственная: с тёмным комочком на ней. В камере вновь поднялся шум, взгляды отлепились от девичьей спины, будто-бы её тут и не было. Комок не дёргался. Медленными, почти осторожными шагами она приблизилась к Ваське, дрожащей в ознобе и животном голоде. Ленинградка прекрасно знала эту дрожь, понимала болезненную синеву кожи, осознавала этот страх и голод. Спросить не успела.

—Садись. — Негромко, почти неслышно, смешиваясь с шумом помещения раздался прокуренный женский голос.

Мухина села, прижала к груди колени и обняла их, внимательно глядя на соседку. Та не спешила говорить что-то ещё или глазеть в ответ.

—Муха. — Коротко представилась эвакуированная, чуть выпрямив одну ногу и залезая рукой в карман.

—Оса. — Вася всхлипнула, приподнялась на локте и посмотрев на лицо, что устало улыбалось, треугольник морщин у глаз, который очень не соответствовал возрасту, вздохнула с горечью.

—Вот ведь, как жизнь свела: Оса и Муха... — Призрачная улыбка ушла также быстро, как и появилась. Мухина выудила из глубокого кармана пачку папирос, вытащила одну, крутанула в пальцах.

—Угу... — Гулко промычала Вася, впервые за год вяло улыбнувшись.

Муха долго глядела на свёрток между пальцев, задумалась и отрицательно помотала головой самой себе. Дышать без того было нечем, да и сил даже покурить уже не оставалось.

—Будешь? — Вопросительно кивнула шатенка.

Оса молча потянулась за куревом, сунула за ухо.

—Благодарствую. — Произнесла она в ответ, нахмурившись от вдруг особо сильно вспыхнувшей боли в переносице.

—Как тебя по протоколу-то, м? — Снова обнимая колени спросила Муха.

—Осянина Василиса Ивановна. — Пробормотала русая.

—Мухина Евгения Александровна. — Она протянула руку для рукопожатия, и Оса, теряя последние силы, сжала её жёсткую, как береста, ладонь.

Женя больше ничего не спрашивала, просто сидела, положив голову на холодную стену сзади. Мысли и воспоминания терзали её, мучали, кусали изнутри, раскалывая тяжёлую голову. Сейчас мир казался ей слишком несправедливым, грязным. Хотелось сбежать от этой грязи и несправедливости, спрятаться... Да только прятаться негде. Она оторвала ладони от колен, посмотрела на свои тощие руки, холодные, тонкие пальцы с расширенными суставами, и пыталась понять: с какого момента её жизнь переломилась?

Дверь снова загремела. Десятки голов повернулись в её сторону, ожидая в мыслях всего самого страшного.

—Осянина, на выход! — Позвал бас.

Вася скинула с себя пиджак и медленно поднялась, сглотнув вязкий ком слюны, застрявший в горле. Колени хрустнули, ноги зашагали неосознанно, думать сил не осталось. Осянина спиной чувствовала встревоженный взгляд Женьки сзади, который провожал до самой двери, но оборачиваться не хотелось.

—Лицом к стене! — Крикнул смотрящий, поправив фуражку на голове.

Русая послушалась, осознавая: сопротивление бесполезно. Было уже поздно рыпаться. Её взгляд с какой-то детской обидой ткнулся в лицо мужчины, который сейчас закрывал дверь. Они на секунду встретились глазами. Мужик глядел с холодом и безразличием. Может быть, где-то глубоко, далеко за этой маской он имел хотя бы грамм сострадания к ребятам за этой дверью и девчонкой перед ним, но его не позволяет проявить должность, время, и эта самая маска, которая уже приросла, въелась, которая отчаянно становится частью его самого против воли. После войны, если она закончится в этом веке, он ещё долго не сможет её снять. Он не сможет принять мирное время. Осянина же смотрела на него по-детски обиженно. Она правда была ребёнком. И правда была обижена. Обижена на саму себя, на время, которое сделало её такой, на этого смотрящего, на эти дышащие плесенью стены... Василиса знала, прекрасно знала: ей не избавиться от этой обиды. После извинений не избавиться, после мести, после десяти, двадцати, тридцати лет. Она въелась в неё, как маска равнодушия в смотрящего.

—Пошла.

Осянина послушалась, зашагала впереди, осознанно не смея выпустить рук из-за спины. Это не было ни жестом повиновения, ни жестом протеста, это было простым принятием и осознанием: ничего впереди не ждёт. Это было просто кивком в ответ на удары судьбы, отсутсвием сил дать сдачи.

Зелёные стены пульсировали, приближались и отдалялись, коридоры сужались, расширялись... Вася уже не понимала, действительно ли это происходит, либо уставший мозг отказывается работать. Звуки их шагов отбивали как метроном, сводящий с ума стук казался в несколько раз громче, чем был на самом деле. Врезался,  вгрызался в уши, терроризируя их. Коридоры здесь пропахли чужим страхом, гнилью системы, неправильными молитвами и крысами. Стены словно смотрели, заглядывали прямо в душу, рыскали по тебе, видя насквозь.

Дорога до кабинета прошла в состоянии почти бессознательном. Вася плохо запомнила, как они дошли, да и запоминать не хотела.

—Лицом к стене!

Это выдернуло из глубин мыслей и страхов, развеяло пелену перед глазами. Холод стены, к которой Оса прижалась лбом, пронзил всё тело. Смотрящий постучал в дверь.

—Войдите!

Вася оторвалась от вонючей поверхности. Мужчина открыл ей дверь.

—Пошла. — Прошипел тот.

В кабинете было, как ни странно, теплее. Но это тепло было страшнее любого холода. Оно пугало и отталкивало, казалось излишним, чужеродным, искуственным. Снизу стены были синими, сверху белыми. На белой части уже проступили серые полосы грибка и сырости, оранжевыми пятнами ползла гниль.

За столом из тёмного дуба сидело двое НКВДшников. Один другого толще. Первый с жирными щеками и вторым подбородком, который вываливался из ворота белой рубашки, глядел с презрением, свысока, удовлетворённый данной ему каплей фальшивой власти. Тонкие губы были влажными: он часто облизывал их. На подбородке седыми иголочками торчала колючая трёхдневная щетина, которая сразу же бросалась в глаза и вызывала искреннее отвращение. Мясистые пальцы, похожие на охотничью колбасу, лежали на столе, неаккуратно торча из мелких ладоней. Синий пиджак явно был ему тесен, потому тот вечно ёрзал. Сидящий рядом был жирней. На лысине играли блики из окна. Узкие, крысиные глаза смотрели испытующе, а над ними блестел испариной морщинистый лоб. Он даже не попытался обхватить жирную, как у свиньи шею воротом рубашки, потому расстегнул две первые пуговицы. Руки скрестил на груди, опираясь на спинку скрипящего стула.

За ними, подобно иконе, висел чёрно-белый портрет Сталина, под самым потолком. По низу протянулись шкафы с документацией, один сейф с государственной тайной, да одна невзрачная тумбочка. На столе царил хаос: разбросанные бумаги, печати, два носовых платка, которыми толстяки подтирали свой пот, лампа, пепельница, спички. Всё расположилось хаотично, валилось за пределы стола, никак не помещаясь на нём, пусть тот был не мал. Перед ним стоял табурет, предназначенный для вошедшей Осы.

С ней не поздоровались. И она не стала. Осянина тихо прошагала к табурету и села на него, боком к НКВДшникам, широко раздвинув ноги, развалилась по-мальчишески. Вася высунула папиросу из-за уха, посмотрела на мужиков колючим взглядом, обжигая злобой, которая теперь сменяла обиду. Жирные пальцы пододвинули к ней пепельницу, спички. Оса всё также молчала, обхватила папиросу губами и поклацала по бумажке зубами, хрустя табачком. Чиркнула спичкой, закурила, не без удовольствия затягиваясь в полную грудь.

—Родина-мать зовёт... — Начал было плести что-то первый, в пиджаке, но его мысль прервал, перетягивая на себя, коллега.

—Долг ей вернуть хочешь? — Пробасил он, вызвав у Осы странный смех. Смех отчаяния.

—Родина... А чё такое Родина? Беломор канал Сталинский? — Она кивнула на портрет Сталина на стене. —Или, может, это вы оба, Родина-та? Кому я должок-от вернуть должна? — Она смеялась, выдыхая дрожащей струйкой дым.

—Всё равно у тебя выбора нет. Либо за Беломор канал пушку в лапы, либо пулю в лоб. — Тот пожал плечами, будто слова, что текли из его уст — что-то обычное. Нормальное.

—Расстреливайте. — Пожала плечами девчонка. —Мне-та чё терять? У меня ни матери, ни бати нет. И так, и так сдохну. Или на наре сгнию крысам на кормёжку, или свои же горло перережут. А нет — так вы, легавые, прикладом насмерть огреете. Так чё... — Она выдохнула в последний раз, затушила папиросу в пепельнице. —Расстреливайте.

—Дура ты, Осянина.

—Зато вы шибко умные, с толстыми карманами, да брюхами сытыми... — Она посмотрела в сторону двери, на растрескавшуюся стену.

—У тебя отец на фронте погиб.

Вася стиснула зубы.

—И чё?

—За него отомстить не хочешь?

—А чё, могу?

—Если лагерь выберешь.

—Чё за лагерь?

—Особый.

—Хер с тобой, валяй...