Души от души. // Тяпа. // Сволочи.

Вася тогда лишилась и дома, и матери. Вася тогда стала Осой. Вася тогда забыла о человечности, о душевности, правильности, нормах морали. Она помнила только тот день, труп дяди, чьё лицо исказилось в предсмертной гримасе, и как в судорогах хватала окровавленную финку. В ту ночь она впервые оказалась на городской улице в столь поздний час. Её встречал холодный осенний дождь, намочил майку и отмыл финку. Она шла, покуда могла. Потом упала в лужу на одной из пустынных улиц, и не нашла в себе сил встать.

До ноября 1943-его года жизнь была тяжкой, страшной и жилась очень муторно. Именно муторно. Будничное однообразие, привычная пустота в желудке, страх за завтра, ставший привычкой... Такую жизнь нельзя назвать скучной. Но она надоедает по-своему. Даже не сколько однообразием дней, сколько невозможностью от неё сбежать. Гнетущая безысходность хлестала по спине кнутом, безвыборность вгоняла в тоску, и день за днём их губительная совокупность приближала к самоубийству на шаг.

И не одна Оса была такой. Так жили тысячи, так жили миллионы. Но все молчали, улыбались. Будто-бы ничего не происходит. Будто-бы и нет войны. Будто-бы Клавдия Шульженко, которая выступала под свист свинца со смехом, размахивая синим платком. Потому что говорить было стыдно и бессмысленно. Все знали, все понимали, вслух произносить очевидного не требовалось. За язык говорили измученные, изуродованные слезами глаза, которые смотрели с болезненным пониманием. «Я знаю.» — отвечали они без слов на взгляд таких же.

К 1943-ему году в Новосибирске стало ещё больше ровесников Осяниной с такими же изломанными судьбами, отсутствующим будущим и потерянными жизнями. Новосибирск незадолго после начала войны объявили районом эвакуации, куда из-под бомбёжек, чуть-ли не отовсюду свозили рыдающих людей. И прочь от ужасов голодного блокадного Ленинграда, и вон из дрожащего Киева, дальше от Краснодара, Ростова-на-Дону, Таганрога...

Количество сирот в Новосибирске перевалило за десятки тысяч. Криминал зацвёл. Массовые убийства, массовые драки, воровство, кровь и выбитые зубы... Осянина тоже являлась частью этого мира, который с каждым днём расширялся и перешагивал за пределы дозволенного. В уличной драке сломала нос, и теперь он чуть скосился вправо. Челюсть. Вышибала казанки... Она искренне не хотела этого. А время вспять не вернуть. Не смочь.

Городской рынок стал домом для осиротевших эвакуированных ленинградцев, Подмосквичей, южан и коренных сибиряков. Здесь можно было поживиться жратвой, которую пытались судорожно распродать измученные нищетой женщины, щипачи могли пощекотать* шумную толпу, старшие вдоволь поглумиться над плаксивыми младшими, детьми торгашей. Оса работала шарабаном*. Воровала ящики с фруктами, овощами, а если везло — с чем-то более съестным. Часть ела сама, часть перепродавала в тридорога, сидела, торговалась до самой ночи. Потом уходила, ночевала в подвале, просыпалась, оглядывала искусанные крысами руки, вздыхала, хватала финку, шла на рынок.

Это было третье ноября. Воздух стылый, сырой. Под отцовскими кирзачами, которые теперь по ноге, хлюпает липкая грязь. Ветер стонет между домами, гудит в арках, плачет между ветвями деревьев. Прозрачное небо казалось низким и враждебным, как в ту злополучную ночь. Оно не просто было. Оно смотрело, изучало, как букашку. Оставалось ждать момента, когда ему наскучит, и оно решит раздавить идущую на рынок Васю.

Чёрные штаны заправлены в сапоги. Так было теплее и удобнее. Кирзачи тогда плотнее держались на ноге, голенища, всё же ещё великоватые, не болтались. Рубаху Вася заправила в льняные шаровары, сверху нацепила чёрный пиджак и Лёшкину кепочку. Все путали с мальчиком. Потом замечали русые волосы по шею, удивлялись и проходили мимо. Нежным голосом Вася не отличалась. Прокурила всю нежность.

Рынок шумел народом, растянувшись рядами на десять метров вперёд. Слышались крики торгашей. Оса выдохнула, готовясь скоро кричать также. Чтобы согреть руки, которым придётся поработать, вытянула папиросу, прикурила себе последней спичкой и выкинула коробок в лужу, в которой он потонул, размякая. Глубокая затяжка пощекотала нутро, сжав лёгкие. В голове пробежала мысль о скорой зиме. Надо искать утепление. Только вот не знала Вася, что зимы ей переживать не придётся.

Осянина покурила, не проходя в глубины шумных рядов, пока приглядываясь, что можно схватить, с любопытством рыская голубыми глазами по провизии, лежащей в ящиках. Вздрогнула, услышав:

—Э, на! Ласты-те подогни и сюда подвали, бля!

Приподняла бровь, оборачиваясь. Ровесники. Но звали не её. Редкая улыбка коснулась губ: свои. Городовые* так не общаются. Вася снова посмотрела на манящие лабиринты всякой, в большинстве своём съедобной, всячины. Сплюнула папиросу и зашагала в глубины, соприкасаясь плечами с пульсирующей, странно энергичной для этого ноябрьского утра толпой. Кого-то уже щекотали* юркие щипачи, где-то в стороне к ассортименту приглядывались "коллеги".

Вася, не привлекая особого внимания к себе, задвигалась к овощному прилавку, откуда торчали огурцы, блестели наливные ябоки, валились из ящиков груши...

—Держи вора!!! — Визг за спиной оглушил. Знакомый визг, спугнувший карманников.

Торгашка, обворованная Осой вчера, заметила её низковатый на фоне других силуэт. Девчонка ринулась в бега, пока сзади раздавалось:

—Держи его!!! Держи!!! Милиция-а-а!!!

Избегая мужских рук и подножек, Осянина двигала ногами, как в последний раз, задыхаясь от адреналина. Слышала, как отбивают каблуки кирзачей о выложенную камнем дорогу. Голову туманили эмоции, перед глазами вставала полупрозрачная пелена.

—Хватай вора!!! Держи!!!

Испарина ужаса проступила на лбу, когда Вася обернулась: сзади двое легавых. Как она могла не заметить их раньше? Расталкивая напуганных бабушек, Оса просочилась между прилавков, нырнула во дворы.

—Стой!!! Стой, стрелять буду!!!

—Стой, гад!!!

Девчонку поглотила, облепляя и обволакивая, темнота арки. Сердце колотилось о рёбра как бешеное, только наращивало свой темп. Гремело в ушах синхронно со стуком её подошвы о кривые дороги. Оса обернулась: бегут. Этим себя и подвела. Не заметила выступающего камня, споткнулась... Встать не дали. Наступили на спину, прижимая к мокрой, холодной дороге.

—Рылом в пол, сволочь!

***

В обезьяннике пахло чужим пóтом, табаком, мочой и гнилью.  С единственного окна, находящегося за ледяной решёткой, сквозило холодом и едва-едва пробивался хоть какой-то свет. Под потолком, в углу, белыми соплями свисала паутина, в которой копошился упитанный сенокосец. Он доедал останки мухи, застрявшей в его серебристых сетях. На полу расположились ребята постарше: шестнадцатилетние, равнодушные к своей судьбе воры, которые коротали время за игрой в карты.

Оса лежала на нижней наре, накинув на себя грязный пиджак со следом от сапога на спине, будто под одеялом. Свернувшись в комок, Вася сопела, тяжело дыша и изучая рисунки на стене. Виселица, подсчёт дней, молитвы, «Мама, прости!»... Всё это впрыскивало, пускало по венам ядовитое отчаяние. Осянина жмурилась, пыталась уснуть, но спать мешали голод и боль — за попытку сопротивления нехило стукнули по переносице. Теперь на ней зрела шишка, наливаясь кровью и пульсируя болью.

Всё её тело лихорадочно мелко потряхивало. Не сколько от страха, сколько от холода, голода и боли, растекающейся по всему телу. Мышцы словно пухли, раздувались. Ноги после бега двигаться отказывались. Этот лежащий на наре комок: маленький, обнимающий колени под пиджаком, никто пока не замечал. И слава Богу.

Вокруг было много таких же мальчиков и девочек. Таких же серых, с такими же перекошенными носами и такими же оголодавшими желудками. Их колючие, враждебные взгляды изучали стены, людей тут, утыкались в окно, находили кого-то странного, начинали ползать по нему.

Дверь с грохотом отворилась, заглушив разом шум. Сил посмотреть не хватило. Оса так и оставалась лежать, похожая на труп. Только чуть приподняла голову, чтобы увидеть хотя-бы очертания человека, которого привели.

—Пошла... — Гаркнул смотрящий. Шаркающие шаги. Оглушающий хлопок. Звон ключа в скважине.

Шатенка, стриженная под пацана, с фонарём под карим глазом, рассечённой, густой чёрной бровью, в белой с чёрными пятнами рубахе и серых штанах, которые наполовину вывалились из голенищ, сверила спокойным, даже равнодушным взглядом присутствующих, вывела руки из-за спины и поздоровалась:

—Здорóво, народ.

***

Значения слов/фраз:

Щекотать/ласкать — обворовывать человека среди карманников — щипачей. Пощекотать — обокрасть.

Шарабан — рыночный вор. В разных регионах слово шарабан имеет разное значение. В том числе шарабан — голова. Примеры употребления — «Работать шарабаном»/ «Получить по шарабану».

Городовые — городские.