Лагерь моего врага

                                  Пропажа

POV: Т/и

Я вышла в ночь.

Плед соскользнул с плеч, когда я перелезала через подоконник, и я поймала его в последний момент. Земля под окном была мокрой и мягкой — кроссовки сразу промокли. Пэйтон ждал в тени сосны, в нескольких метрах от домика. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на меня. Света было мало — только луна и далёкие фонари у административного корпуса, — но даже в этом полумраке я видела его лицо. Разбитая губа. Синяк на скуле. И глаза — тёмные, глубокие, как озеро ночью.

— Пошли, — сказал он тихо.

Мы отошли к озеру. Подальше от домиков, от чужих ушей, от возможных свидетелей. Я шла за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Холодный ветер пробирался под свитер, но внутри было горячо — от злости, от обиды, от всего, что накопилось за эти дни.

Причал был пуст. Доски скрипели под ногами. Вода была чёрной и спокойной, и в ней отражалась луна — белая, круглая, равнодушная. Пэйтон остановился у самого края, повернулся ко мне.

— Ну, — сказал он. — Ты хотела объяснений. Я здесь.

— И что? — я скрестила руки на груди. — Ты будешь орать, как днём? Или снова скажешь мне уйти?

Он поморщился, будто мои слова причинили ему физическую боль. Провёл рукой по волосам — нервно, резко, — и я заметила, как дрожат его пальцы.

— Я не умею, — сказал он. — Я не умею говорить... вот это всё. Я пытаюсь, но... блять. — Он замолчал, стиснул зубы. — Ты не понимаешь.

— Так объясни! — я шагнула к нему. — Ты избил человека. Ты орал на меня. Ты весь день срывался на всех, кто подходил ближе чем на метр. А теперь ты хочешь, чтобы я поняла? Я не телепат, Пэйтон!

— Я знаю! — он почти крикнул это. — Я знаю, что я... что я всё испортил. Как всегда. Я ломаю всё, к чему прикасаюсь. Спроси любого. Спроси Дилана. Спроси моего отца. Они тебе скажут. Пэйтон — машина для разрушения. Пэйтон — тот, кто всегда всё портит.

— Тогда зачем ты здесь? — мой голос дрогнул. — Зачем ты пришёл? Чтобы я тебя пожалела?

— Нет, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Я пришёл, потому что не могу больше. Не могу притворяться, что мне всё равно.

Я замолчала. Его слова повисли в воздухе, и я не знала, что с ними делать. Принять? Оттолкнуть? Я не была готова.

— Когда ты поцеловала его... — он запнулся, отвёл взгляд. — Я думал, меня разорвёт. На части. Я стоял там и смотрел, и каждая секунда была как нож. В грудь. Понимаешь? Я хотел встать и уйти, но не мог. Я хотел закричать, но не мог. Я просто стоял и смотрел, как ты целуешь его. Моего врага. Человека, которого я ненавижу.

— Это была игра, — тихо сказала я. — Я не хотела... я не планировала...

— Да мне насрать, что это была игра! — он резко повернулся ко мне, и в его глазах снова вспыхнула та самая ярость, которую я видела днём. — Ты целовала его. Ты танцевала с ним. Ты улыбалась ему. А на меня ты смотрела как на чудовище. Как на врага. Как будто я — проблема, от которой нужно избавиться.

— А разве это не так? — я услышала свой голос будто со стороны. — Разве ты не враг? Ты меня унижал. Ты надо мной издевался. Ты оставил меня последней на жеребьёвке, как ненужную вещь. А теперь ты хочешь, чтобы я... что? Простила? Забыла?

— Я не знаю, чего я хочу! — он почти рычал. — Я не знаю, блять, чего я хочу! Я знаю только, что не могу перестать о тебе думать. Не могу перестать смотреть на тебя. Не могу перестать злиться, когда ты с ним. Я весь день хожу как псих, срываюсь на всех, потому что в голове только ты. Ты, ты, ты. И я ненавижу это. Ненавижу то, что ты со мной делаешь.

— То, что я с тобой делаю?! — я почти задохнулась от возмущения. — Это ты избил человека! Это ты орёшь на всех! Это ты пришёл ко мне под окно среди ночи! А я виновата?!

— Я не говорю, что ты виновата! — он сжал кулаки. — Я говорю, что я... я не знаю, как с этим справляться. Я никогда такого не чувствовал. Никогда. Понимаешь? Ты первая. Единственная. Кто заставил меня чувствовать хоть что-то.

Я замолчала. Его слова ударили сильнее, чем я ожидала. Первая. Единственная. Я смотрела на него — на его разбитую губу, на синяк, на дрожащие руки, — и видела не холодного, самоуверенного сына владельца лагеря. Я видела человека. Живого. Раненого. Который не умел говорить «прости» и «ты мне нужна», но пытался. Как мог.

Но я слишком устала. Слишком много всего случилось за последние дни. Слишком много боли, слишком много криков, слишком много всего. Мои нервы были на пределе. Сердце колотилось, в висках стучало.

— Ты всё равно выберешь его, — вдруг сказал Пэйтон. Глухо. Безнадёжно. — Винни. Он добрый. Он хороший. Он умеет говорить правильные слова. А я... я только разрушаю.

— Ты даже не даёшь мне шанса выбрать! — выкрикнула я. — Ты уже всё решил за меня! Ты решил, что я выберу его, и теперь просто... просто сдаёшься! Ты даже не пытаешься!

— Я пытаюсь! — он ударил себя в грудь кулаком. — Я здесь, блять! Я стою перед тобой и говорю тебе то, что никогда никому не говорил! Чего ты ещё хочешь?!

— Я хочу, чтобы ты перестал орать! — слёзы брызнули из моих глаз. — Я хочу, чтобы ты перестал всё крушить! Я хочу, чтобы ты хотя бы раз — один раз! — сказал что-то без злости! Без этой твоей... твоей брони!

Он смотрел на меня. Молчал. Его грудь тяжело вздымалась. Я видела, как желваки ходят под кожей, как руки сжимаются в кулаки. Он хотел что-то сказать — я видела это по его лицу. Но слова не шли. Они застревали где-то внутри, запертые за семью замками, и он не мог их выпустить.

И тогда я сделала то, чего не должна была делать.

— Ты безнадёжен, — сказала я. — Ты просто безнадёжен.

И побежала.

Я не знаю, почему я побежала. Может, потому что боялась, что он увидит мои слёзы. Может, потому что боялась, что он скажет что-то ещё — и это меня сломает окончательно. А может, потому что боялась, что он НИЧЕГО не скажет. Что будет просто стоять и смотреть, как я ухожу. Как в тот раз. Как всегда.

Я бежала не к домику. Я знала, что не хочу туда. Не хочу видеть Райли, не хочу объяснять, не хочу лежать в темноте и думать о нём. Я просто бежала. В лес. В темноту. Прочь.

Ветки хлестали по лицу. Корни цеплялись за кроссовки. Я спотыкалась, но не останавливалась. Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, — смешивались с дождём, который снова начал моросить. Холодный воздух обжигал лёгкие. Сердце билось где-то в горле, громкое и частое, как барабан.

«Он безнадёжен. Он просто безнадёжен».

Я сама не верила в эти слова. Потому что если бы он был безнадёжен, я бы не плакала. Если бы он был безнадёжен, я бы не убегала. Если бы он был безнадёжен, мне было бы всё равно.

Но мне было не всё равно. Мне было слишком не всё равно. И это разрывало меня на части.

Я добежала до забора. Дальний край лагеря, куда никто не ходил. Старый деревянный забор, покосившийся, с проржавевшими гвоздями. Я схватилась за доски, подтянулась. Плед зацепился за гвоздь — я рванула его, не глядя. Ткань затрещала, но я уже перелезала на ту сторону.

Земля за забором была другой. Более мягкой, более дикой. Здесь не было тропинок, не было указателей, не было фонарей. Только сосны — высокие, чёрные, — и бесконечная темнота между ними. Я спрыгнула и пошла вперёд. Сама не знаю куда. Просто прочь от лагеря. Прочь от него. Прочь от всего.

Лес был густым и тёмным. Кроны сосен смыкались над головой, скрывая луну. Я шла, вытянув руки вперёд, чтобы не врезаться в дерево. Где-то ухала сова. Где-то трещали ветки — может, зверь, может, просто ветер. Каждый звук заставлял меня вздрагивать. Кроссовки промокли насквозь. Плед почти не грел.

Я не знаю, сколько времени прошло. Может, полчаса. Может, час. Я просто шла — шаг за шагом, — и мысли крутились в голове, как заезженная пластинка. «Он сказал, что я первая. Он сказал, что я единственная. Но он даже не попытался меня остановить. Он просто стоял и смотрел, как я убегаю. Как всегда».

Я остановилась. Огляделась. Вокруг был только лес. Одинаковые сосны, одинаковые тени, одинаковый шум ветра в кронах. Ни огонька. Ни звука лагеря. Ничего.

Я повернулась и пошла обратно — по крайней мере, мне казалось, что обратно. Но через несколько минут поняла: я не узнаю это место. Здесь был овраг, которого я не помнила. Здесь было поваленное дерево, которого я не видела, когда шла сюда. Я сменила направление. Ещё раз. И ещё.

Паника начала подниматься изнутри — медленно, как холодная вода. Сначала до щиколоток. Потом до колен. Потом до груди. Я кружила. Я заблудилась.

— Нет, нет, нет, — зашептала я. — Пожалуйста. Пожалуйста.

Я побежала. Глупо, бессмысленно. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги. Я споткнулась и упала — колено ударилось о камень, острая боль прострелила ногу. Я закричала — не от боли, от отчаяния. От того, что я натворила.

Я села под большим деревом. Прижалась спиной к стволу. Обхватила колени руками. Мокрая, грязная, дрожащая. Плед промок и почти не грел. Свитер прилип к телу. Волосы свисали сосульками. Я чувствовала, как холод пробирается внутрь — медленно, неумолимо, как сама смерть.

«Зачем я убежала? Зачем я сказала, что он безнадёжен? Зачем я вообще поехала в этот чёртов лагерь?»

Слёзы текли по щекам. Я не вытирала их. Я смотрела в темноту и думала о нём. О том, как он стоял на причале. О том, как дрожали его пальцы. О том, как он ударил себя в грудь и сказал: «Я здесь, блять!»

Он пытался. Он правда пытался. А я... я убежала. Как последняя дура.

«Может, меня найдут. А может, и нет».

Я закрыла глаза. От холода, от усталости, от всего. Сознание поплыло, мысли стали путаться. Я уже не понимала, где реальность, а где сон. Просто сидела под деревом, дрожала и ждала. Сама не знаю чего. Рассвета. Смерти. Чуда.

Где-то далеко ухала сова. Где-то шумел ветер. А я сидела и думала о том, что, наверное, никогда не увижу его снова. Никогда не скажу то, что должна была сказать. Никогда не узнаю, что было бы, если бы я не убежала.

И эта мысль была страшнее холода.

---

POV: Пэйтон

Я проснулся от того, что солнце било прямо в глаза.

Яркое. Резкое. Безжалостное. За окном был день — позднее утро, судя по тому, как высоко стояло солнце. Я сел на кровати, и голова отозвалась тупой болью. Во рту было сухо и горько. Разбитая губа саднила. Костяшки на правой руке были сбиты и покрыты засохшей кровью.

Я не сразу вспомнил, что случилось. А когда вспомнил — внутри всё оборвалось.

Ночь. Озеро. Она. Её лицо — заплаканное, злое, отчаянное. «Ты безнадёжен». И то, как она побежала. В лес. Не к домику. В лес.

Я вскочил с кровати так быстро, что закружилась голова. Натянул джинсы, футболку, кроссовки. Дилан что-то спросил сонным голосом — я не ответил. Вылетел за дверь.

Утро было ясным и холодным. Дождь закончился, но трава была мокрой, и лужи блестели на солнце. Лагерь жил своей обычной жизнью — кто-то шёл на завтрак, кто-то болтал у волейбольной площадки, — но я ничего не замечал. Я искал глазами одно лицо. Её лицо.

Я почти бежал к столовой, когда увидел Райли. Она шла мне навстречу, и одного взгляда на неё хватило, чтобы понять: что-то случилось. Она была бледной. Глаза красные, то ли от слёз, то ли от бессонницы. А может, и от того, и от другого.

— Пэйтон! — она схватила меня за руку. Её пальцы были ледяными и дрожали. — Т/и не ночевала в домике. Её нигде нет. Ты не знаешь, где она?

Земля ушла из-под ног.

Я слышал её слова, но они не складывались в смысл. Как будто она говорила на чужом языке. «Не ночевала». «Нигде нет». Я стоял и смотрел на неё, и мир вокруг сужался до одной точки.

— Что значит — нет? — мой голос был чужим. Хриплым, глухим.

— Нет! — Райли почти кричала. В её глазах стояли слёзы. — Я проснулась — её кровать пустая! Я думала, она встала раньше. Но она не приходила! Никто её не видел! У неё телефон в домике, Пэйтон! Телефон!

Я молчал. Внутри всё остановилось. Сердце. Дыхание. Мысли. Только одна — единственная, страшная, — билась в голове, как птица в клетке: «Она не вернулась. Она убежала и не вернулась».

— Где она?! — закричала Райли и ударила меня кулаками в грудь. — Вы вчера разговаривали! Я слышала как она открыла окно. Что ты ей сказал?! Что ты, блять, ей сказал?!

— Мы поругались, — я смотрел в пустоту. — Я пытался объяснить... но я... я не смог. И она убежала. Я думал... я думал, она вернулась в домик. Я думал...

— Ты думал?! — Райли зарыдала. — Ты думал?! А если она там замёрзла?! А если она заблудилась?! А если с ней что-то случилось?!

Я не ответил. Я уже бежал.

Через пятнадцать минут весь лагерь был на ногах. Отец собрал всех на поляне — его лицо было каменным, голос — жёстким и отрывистым. Вожатые разбились на группы. Прочёсывали каждый дюйм: домики, душевые, столовую, причал, трибуны, тропинки, беседки.

Я искал как одержимый. Озеро — нет. Причал — нет. Трибуны — нет. Медпункт — нет. Умывальники — нет. Спортивная площадка — нет. Я обшарил все тропинки, все закоулки, все места, где она могла бы спрятаться. Пусто. Везде пусто.

Я видел, как ищут другие. Райли — заплаканная, но собранная, — шла с Диланом и Нессой. Винни — с синяком на пол-лица, мокрый от пота, — прочёсывал лесополосу у забора. Мы столкнулись с ним у старого дуба. Я бежал, он выходил из-за деревьев. Мы оба замерли.

— Где она? — его голос был глухим. — Ты вчера с ней говорил. Где она?

— Я не знаю, — выдавил я. — Мы поругались. Она убежала. Я думал...

— Ты думал! — он шагнул ко мне, его глаза горели. — Ты всё время думаешь, Мурмаер, а толку ноль! Ты её довёл! Ты её до слёз довёл, до того, что она сбежала в лес! И теперь мы её ищем!

— Думаешь, я не знаю?! — я сорвался. — Думаешь, я не понимаю, что это я виноват?! Я, блять, прекрасно это понимаю! Я виноват! Я! Не ты! Я!

— Если с ней что-то случится... — начал Винни, и его голос дрогнул.

— Что?! — я шагнул к нему. — Что ты сделаешь?! Ударишь меня?! Убьёшь?! Да я сам себя убью, блять, если с ней что-то случится! Слышишь?! Сам! Ты даже не представляешь, что я сейчас чувствую!

Я орал. Я орал ему в лицо, и мой голос срывался на хрип, и мне было плевать, кто это слышит. Всё внутри горело. Сердце билось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Я смотрел на Винни и видел в его глазах то же, что чувствовал сам. Страх. Ужас. Бессилие.

— Она там одна, — сказал я уже тише. — В лесу. Без телефона. Без воды. В одном свитере и пледе. А ночью был дождь. И холод.

Винни молчал. Его голубые глаза потускнели.

— Я найду её, — сказал я.

— Мы найдём, — поправил он.

— Нет. Я. Ты можешь искать здесь. А я пойду в лес.

— Пэйтон...

— Это моя вина. Мне и исправлять.

Я развернулся и пошёл. Мне нужно было найти следы. Мне нужно было понять, где она пересекла границу.

Я шёл вдоль забора — дальнего, старого, который отделял лагерь от настоящего леса. Здесь редко ходили. Доски покосились, краска облупилась, гвозди проржавели. Трава была примятой — кто-то прошёл здесь недавно. Я присел на корточки и увидел нитку. Синюю. От пледа. Она зацепилась за гвоздь и трепетала на ветру, как маленький флаг.

А под забором, на влажной земле, были следы. Маленький размер. Рисунок подошвы — как у кроссовок. Её кроссовок.

Она ушла здесь. Перелезла через забор и ушла в лес.

Я выпрямился. Смотрел на эти следы и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Она там. Одна. Уже много часов. Замёрзшая. Голодная. Напуганная. Из-за меня. Из-за того, что я не смог.. Из-за того, что я не смог просто сказать: «Не уходи».

Я побежал к административному домику. Ворвался в кабинет отца без стука.

— Она в лесу, — выпалил я. — Я нашёл следы. У старого забора. Она перелезла и ушла в лес.

Отец поднялся из-за стола. Его лицо было мрачнее тучи.

— Мы вызовем поисковую группу. Это займёт время — несколько часов, может, больше. Нужно оповестить службы, дождаться...

— Несколько часов?! — я ударил ладонью по столу так, что подпрыгнули бумаги. — Ты не понимаешь! Она там сейчас! Одна! Без воды! Без телефона! Ночью был дождь! Она могла замёрзнуть! Она могла упасть! Она могла...

— Пэйтон! — отец повысил голос. — Я понимаю. Но ты не можешь идти один. Это опасно. Ты не знаешь лес. Если ты потеряешься тоже, нам придётся искать двоих.

— Мне плевать! — я орал, не контролируя себя. — Плевать, что будет со мной! Главное — она! Я не буду сидеть здесь и ждать, пока какие-то люди соберутся и приедут! Она там умирает, понимаешь?! Умирает! А я здесь! И это я виноват!

— Пэйтон...

— Я пойду! — я развернулся к двери. — Даже если ты меня запрешь, я выбью окно и уйду. Ты меня знаешь. Я уйду.

Отец смотрел на меня. Долго. Молча. Что-то в его взгляде изменилось — я никогда не видел у него такого выражения. Не злость. Не разочарование. Что-то похожее на понимание.

— Ты любишь её, — сказал он тихо. Это был не вопрос.

Я замер.

— Ты любишь её, — повторил отец. — Поэтому ты это делаешь.

Я молчал. Я не мог произнести ни слова. Но он и так всё понял.

— Иди, — сказал он. — Возьми фонарь. Возьми воду. Возьми свисток. И возвращайся. С ней. Обещай мне.

— Обещаю.

Я вылетел из кабинета. Дилан ждал меня у входа. Он всё слышал.

— Пэйт... — начал он.

— Нет времени, — я схватил у него из рук бутылку воды и фонарик — он уже подготовил, знал, что я пойду. — Если я не вернусь через три часа — вызывайте спасателей.

— Ты вернёшься. С ней.

— Да. Вернусь.

Я побежал к забору. Там уже стояли Винни и Брайс. Они смотрели на меня — и по их лицам я понял: они знают. Они видели следы. Они понимают, куда я иду.

— Верни её, — сказал Винни. И это не было просьбой. Это был приказ. И в его голосе не было вражды. Только страх.

— Верну.

Я перелез через забор. Спрыгнул на ту сторону. Земля была мягкой и влажной. Следы — маленькие, в кроссовках, — вели вглубь леса. Туда, где сосны становились гуще, а солнечный свет едва пробивался сквозь кроны.

Я сжал в кармане зажигалку — старую, потрёпанную, ту самую, которую крутил в пальцах каждый вечер. Она была единственным, что у меня осталось. Единственным, что связывало меня с ней.

И шагнул в темноту.

Где-то вдалеке ухала сова. Где-то шумел ветер в кронах. Лес был огромным, тёмным и чужим. Но я знал: она где-то там. И я найду её.

Даже если это будет стоить мне жизни.