Лагерь моего врага

                                 Лес

POV: Пэйтон

Земля была мягкой, и следы читались легко.

Я шёл быстро — почти бежал, — но глаза не отрывал от земли. Маленькие отпечатки кроссовок с чётким рисунком подошвы. Её кроссовок. Они вели вглубь леса — туда, где сосны становились выше и темнее, где солнечный свет едва пробивался сквозь плотные кроны. Здесь, на влажной после ночного дождя земле, каждый шаг был как подпись. Она прошла здесь. Торопилась. Спотыкалась. Один след был глубже остальных — здесь она поскользнулась, но не упала. Продолжила идти.

Я выпрямился и побежал.

Ветки хлестали по лицу — я не чувствовал. Корни цеплялись за кроссовки — я перепрыгивал. Внутри всё горело. Адреналин, страх, ярость — всё смешалось в один огненный ком, который толкал меня вперёд. Быстрее. Ещё быстрее. Каждая секунда на счету. Каждая минута может стоить ей жизни.

— Т/И! — заорал я во всю мощь лёгких.

Голос разнёсся по лесу, отразился от стволов, вспугнул стайку птиц — они взметнулись в небо с громким хлопаньем крыльев. Ответа не было. Только ветер шумел в кронах, да где-то далеко стучал дятел — монотонно, равнодушно.

— Т/И! Т/И, ОТЗОВИСЬ!

Ничего.

Я побежал дальше. Следы становились всё более хаотичными. Она кружила. Я понял это не сразу. Сначала следы шли прямо, потом поворачивали влево, потом возвращались, потом уходили вправо, потом снова пересекали сами себя. Она паниковала. Она поняла, что заблудилась, и заметалась, пытаясь найти дорогу обратно. У неё не было компаса. Не было телефона. Не было ничего. Только мокрый плед и свитер, который не грел.

— Блять, — выдохнул я, проводя рукой по лицу. — Блять, блять, блять.

Я снова заорал её имя. Снова тишина. Горло уже саднило от крика, но я не мог остановиться. Я должен был найти её. Должен. Если с ней что-то случится — я не переживу. Просто не переживу.

Лес становился гуще. Ветки переплетались над головой, создавая тёмный свод, через который едва пробивался солнечный свет. Здесь было сумрачно, как в сумерках, хотя до вечера было ещё далеко. Пахло сыростью, грибами и чем-то кисловатым — кажется, болотом. Я сбавил скорость. Если здесь топь, нужно быть осторожнее. Не хватало ещё самому провалиться.

Я заметил сломанную ветку. Она висела на уровне пояса, переломленная пополам, с острыми краями. На коре — следы крови. Свежей. Я прикоснулся пальцами — ещё влажная. Сердце пропустило удар. Она поранилась. Она упала. Я начал осматривать землю вокруг и нашёл ещё следы: отпечаток ладони на грязи, примятый мох, несколько капель крови на пожухлых листьях. Она упала здесь. Сильно. Может, ударилась. Может, повредила колено — то самое, которое разбила в первый день.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла. Не давала сорваться в панику. Я сделал глубокий вдох — холодный воздух обжёг лёгкие, — и пошёл дальше. Медленнее. Внимательнее. Потому что следы вели куда-то вправо, в самую гущу.

Я продирался сквозь кусты. Острые ветки царапали руки, цеплялись за одежду. Футболка уже была порвана на плече — я не заметил, где именно. Лицо горело от ссадин. Пот заливал глаза, но я не останавливался, чтобы вытереть его. Просто шёл. Шаг за шагом. Метр за метром.

И вдруг — дерево.

Огромное. Старое, с толстенным стволом, который, наверное, не обхватить и втроём. Корни выпирали из земли, как щупальца какого-то древнего чудовища. А под деревом, у самого ствола, прижавшись к нему спиной, сидела она.

Я замер.

Она была... не похожа на себя. Мокрая, грязная, сжавшаяся в комок. Плед — тот самый синий плед, в котором она выходила из домика, — промок насквозь и потемнел. Свитер был в грязи и, кажется, порван на рукаве. Волосы слиплись в сосульки и свисали вдоль лица. Глаза закрыты. Губы — бледные, почти синие. Она не двигалась.

На секунду моё сердце остановилось. Просто перестало биться. В ушах зашумело, и мир покачнулся.

— Т/и! — я сорвался с места и упал на колени перед ней.

Она не реагировала. Я схватил её за плечи — они были ледяными. Ледяными. Как у мёртвого человека.

— Т/и! Открой глаза! Т/и! — я тряс её, не сильно, но настойчиво. — Давай, открой! Посмотри на меня! Т/И!

Её веки дрогнули. Медленно, с трудом, будто они весили тонну. Она подняла глаза — мутные, уставшие, но живые. Самые прекрасные глаза, которые я когда-либо видел.

— Ты пришёл, — прошептала она. Её голос был слабым, как шелест листьев.

— Я же сказал, — я попытался усмехнуться, но вышел какой-то всхлип. — Догоню. Я всегда догоняю.

Она попыталась улыбнуться, но губы не слушались. Я провёл рукой по её щеке — кожа была холодной и влажной. Пульс на шее бился слабо, едва ощутимо. Переохлаждение. Серьёзное. Она провела здесь всю ночь и половину дня, в мокрой одежде, без еды, без воды. Ещё немного — и могло быть поздно.

— Так, — сказал я, сбрасывая рюкзак. — Сейчас согреешься.

Я стащил с себя толстовку — единственную тёплую вещь, которая на мне была. Остался в тонкой футболке, но сейчас это было не важно. Я натянул толстовку на неё — она была огромной, доходила почти до колен. Потом достал из рюкзака бутылку воды — ту самую, которую сунул мне Дилан перед выходом.

— Пей. Маленькими глотками.

Она попыталась взять бутылку, но пальцы не слушались. Они были белыми, скрюченными, как у куклы. Я поднёс горлышко к её губам и осторожно наклонил. Вода потекла по подбородку, но несколько глотков она всё-таки сделала.

— Хорошо. Молодец. — Я начал растирать ей руки. Сначала кисти, потом запястья, потом плечи. Её кожа была как лёд. Я тёр и тёр, пытаясь разогнать кровь, и говорил без остановки — просто чтобы она слышала мой голос, чтобы не отключалась:
— Ты как вообще додумалась в лес побежать? Ночью? Без телефона? Ты совсем без инстинкта самосохранения? Я тебя искал, весь лагерь на уши поставил. Райли чуть с ума не сошла. Винни чуть не убил меня. Ну, ещё раз. А я... я чуть не умер, когда понял, что ты не вернулась.

Она молчала. Просто смотрела на меня своими огромными карими глазами, и в них стояли слёзы. Не от страха. От облегчения. От того, что она больше не одна.

— Прости, — прошептала она.

— Заткнись, — сказал я без злобы. — Не смей извиняться. Это я должен извиняться. Я довёл тебя. Я орал. Я был мудаком. Если бы я мог... блять. — Я замолчал, потому что слова застревали в горле. — Просто не делай так больше. Никогда. Слышишь?

— Слышу.

Я растирал её плечи ещё несколько минут, пока не почувствовал, что кожа становится теплее. Не тёплой — но хотя бы не ледяной. Затем стянул с неё мокрый плед, отбросил в сторону и надел на неё свою толстовку поверх свитера. Закатал рукава — они были длиннющими.

— Встать сможешь?

— Не знаю, — честно ответила она.

— Тогда я тебя понесу.

— Ты не...

— Понесу, — отрезал я. — И не спорь. У тебя нет выбора.

Я поднял её на руки. Она была лёгкой — слишком лёгкой. Как птица. Как сломанная кукла. Её голова упала мне на плечо, и я почувствовал её дыхание на своей шее — слабое, но ровное. Живое. Это придавало сил.

— Куда теперь? — спросила она.

— Обратно. К лагерю. Я запомнил дорогу.

Я не запомнил дорогу.

Ну, то есть я думал, что запомнил. Я считал шаги, отмечал ориентиры — сломанную сосну, большой валун, ручей. Но теперь, когда я пытался идти обратно, всё выглядело иначе. Солнце сместилось, тени стали другими. Сосна? Какая сосна? Их тут сотни. Валун? Вон ещё один, похожий. Ручей? Он вообще пересох, а я и не заметил.

Я шёл уже час. Может, больше. Руки начинали ныть — Т/и не была тяжёлой, но нести человека на руках час подряд, продираясь через лес, — это не то же самое, что качать железо в зале. Пот заливал глаза, футболка прилипла к спине. Дыхание стало тяжёлым.

— Ты устал, — сказала она тихо. — Опусти меня. Я сама пойду.

— Нет.

— Пэйтон...

— Я сказал — нет. Ты едва стоишь. Если ты пойдёшь сама, мы будем ползти до ночи. А ночью здесь холодно. Очень холодно. Ты не переживёшь ещё одну ночь.

Она замолчала. Я продолжал идти.

Солнце клонилось к закату. Свет стал золотистым, косые лучи пробивались сквозь ветки, рисуя на земле длинные тени. Красиво, если бы не обстоятельства. Я смотрел на небо и чувствовал, как внутри поднимается паника. Ещё час — и начнёт темнеть. Ещё два — и мы окажемся в полной темноте. Без фонаря. Без карты. Без ничего.

Я ускорился.

И тут увидел овраг.

Он был глубоким — метров десять вниз, не меньше. Склоны крутые, поросшие кустарником и молодыми деревцами. На дне журчал ручей — быстрый, с каменистым руслом. Перепрыгнуть невозможно. Обходить? Я посмотрел налево — овраг тянулся, насколько хватало глаз. Направо — то же самое. Обход мог занять час. Может, два. У нас не было столько времени.

— Чёрт, — выдохнул я.

— Что? — она подняла голову.

— Овраг. Придётся спускаться.

— Ты с ума сошёл? Это опасно.

— У нас нет выбора. Темнеет.

Я опустил её на землю — осторожно, усадив спиной к дереву. Она была бледной, но уже не такой синей. Глаза смотрели осмысленно.

— Я спущусь первый, проверю дорогу. Потом вернусь за тобой. Жди здесь.

— Пэйтон...

— Я быстро.

Я начал спуск. Склон был крутым и скользким — земля после дождя превратилась в грязь. Ноги скользили, я хватался за кусты, за корни, за что попало. Ветки ломались в руках, царапали ладони. Я сорвался дважды — один раз проехал метра три на заднице, второй раз зацепился за корень и повис на одной руке. Мышцы горели, но я лез.

На дне я отдышался. Ручей был мелким, но быстрым, с ледяной водой. Я перешёл его вброд — кроссовки сразу промокли, но это была мелочь. Осмотрел противоположный склон — он был чуть более пологим, с естественными выступами, которые могли послужить ступенями. Можно лезть.

Я поднялся обратно. Это было ещё тяжелее — мышцы уже дрожали от напряжения. Когда я выбрался наверх, Т/и сидела с закрытыми глазами.

— Эй, — я легонько коснулся её щеки. — Не спать. Рано ещё спать.

— Я не сплю, — пробормотала она. — Просто глаза закрыла.

— Сейчас полезем вниз. Я понесу тебя. Держись крепко за шею. И не смотри вниз.

— Пэйтон, это безумие. Ты упадёшь. Мы оба упадём.

— Не упадём. Я тебе обещаю.

Я поднял её на руки — снова. Она обхватила меня за шею, и я почувствовал, как она дрожит. Не от холода. От страха.

— Верь мне, — сказал я. — Просто верь.

И начал спуск.

Это был ад. Настоящий ад. Я спускался боком, одной рукой держа Т/и, второй цепляясь за всё, что попадалось: корни, камни, пучки травы. Ноги скользили по грязи, колени дрожали. Пот заливал глаза, сердце билось где-то в горле. Каждое движение требовало нечеловеческих усилий.

На полпути я сорвался.

Нога соскользнула с мокрого корня, и мы полетели вниз. Я успел развернуться в воздухе — чисто инстинктивно, — прижать Т/и к себе и выставить спину. Удар был такой силы, что дыхание вышибло начисто. В глазах потемнело. Мы катились кубарем, ломая кусты, поднимая тучи грязи. Я чувствовал, как острые камни впиваются в спину, как ветки хлещут по лицу. Но Т/и я держал. Крепко. Как самое ценное, что у меня было.

Мы остановились на дне. Я лежал на спине, Т/и — на мне. Всё тело горело. Перед глазами плыли цветные пятна.

— Пэйтон! Пэйтон, ты в порядке?! — её голос доносился как сквозь вату.

— Нормально, — прохрипел я. — А ты?

— Я цела. Ты меня... ты меня закрыл собой. Дурак. Ты мог убиться.

— Мог, — я усмехнулся и тут же поморщился от боли в рёбрах. — Но не убился. Видишь? Всё нормально.

Я сел. Голова кружилась, спина ныла, но вроде бы ничего не сломано. Т/и смотрела на меня с ужасом и благодарностью одновременно. Она была грязная, мокрая, с разводами от слёз на щеках. Но она была жива. И я был жив. И это было главное.

— Вставай, — сказал я. — Нам ещё на ту сторону.

— Ты не можешь снова меня нести. Ты едва стоишь.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке! У тебя кровь на спине! Ты упал с высоты! Ты...

— Т/и. — Я взял её за плечи и посмотрел прямо в глаза. — Я тебя не оставлю. Никогда. Поняла? Никогда. Даже если придётся ползти. Даже если придётся умереть. Я тебя не брошу.

Она замолчала. Её губы дрожали.

— Зачем? — прошептала она. — Зачем ты это делаешь? После всего, что было?

Я смотрел на неё. На её грязное, заплаканное лицо. На её спутанные волосы. На её глаза — карие, огромные, самые красивые глаза в мире.

— Потому что ты — единственное, что имеет значение, — сказал я. — И я только сейчас это понял.

Она не ответила. Просто смотрела. А потом вдруг подалась вперёд и уткнулась лицом в моё плечо.

— Давай выбираться, — сказал я, поднимаясь.

Подъём был чуть легче — здесь склон был более пологим, с выступами, за которые можно было цепляться. Я нёс её на спине — так было проще. Она обхватила меня ногами за талию, а руками за шею. Я лез медленно, осторожно, проверяя каждый камень, прежде чем наступить. Мышцы горели. Дыхание сбивалось. Но я лез.

И мы выбрались.

Наверху я упал на колени и просто дышал. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь лес. Т/и сползла с моей спины и села рядом.

— Мы выбрались, — сказала она.

— Да, — я поднял голову. — Выбрались.

Я посмотрел вперёд — и увидел свет.

Фонари. Много фонарей. И голоса. Где-то вдалеке, но с каждой минутой ближе. Поисковая группа. Они шли нам навстречу.

— ЭЙ! — заорал я, вскакивая на ноги. — МЫ ЗДЕСЬ! ЭЙ!

Свет замерцал, заметался. Голоса стали громче. Я видел, как фигуры пробираются через деревья — люди в ярких жилетах, с фонарями, с носилками. Первой бежала Райли — она неслась, не разбирая дороги, и кричала что-то, чего я не мог разобрать.

За ней — Дилан. Винни. Врачи. Отец.

Они окружили нас. Т/и подхватили, завернули в одеяла, усадили на носилки. Кто-то сунул мне в руки бутылку воды. Райли обнимала Т/и и плакала, что-то причитая. Дилан хлопал меня по плечу и что-то говорил — я не слышал. Всё было как в тумане.

Я стоял и смотрел, как Т/и уносят к машине скорой помощи. Она обернулась — и наши глаза встретились. Она ничего не сказала. Просто посмотрела. И в этом взгляде было всё.

— Ты нашёл её, — сказал Винни, подходя. Его голос звучал устало, но спокойно.

— Нашёл.

— Ты спас её.

— Спас.

Он кивнул. И, не сказав больше ни слова, пошёл к остальным.

Я стоял на краю леса, грязный, избитый, с кровью на спине и ноющими рёбрами. Но я был счастлив. Потому что она была жива. Потому что я успел. Потому что я не опоздал.

Я запрокинул голову и посмотрел на небо. Звёзды уже высыпали — яркие, чистые. Такие же, как в ту ночь на причале, когда всё началось.

И вдруг ноги подкосились. Я упал на колени. Адреналин схлынул, и боль накрыла с головой — рёбра, спина, руки, ноги. Всё болело. Но я улыбался.

— Пэйт! — Дилан подбежал, подхватил меня под руку. — Ты как?

— Нормально, — ответил я. — Всё нормально.

И это была правда.

---

POV: Т/и

Я проснулась в тепле.

Это было первое, что я почувствовала — тепло. Мягкое одеяло, чистая простыня, горячая грелка в ногах. Я лежала на кровати, и солнечный свет лился в окно — яркий, золотой, живой. За окном шумели сосны.

Рядом сидела Райли. Она держала меня за руку и смотрела так, будто я воскресла из мёртвых. Когда я открыла глаза, она ахнула и чуть не уронила стакан с водой.

— Т/и! Ты очнулась! — она бросилась ко мне, обняла, прижалась щекой к моему лбу. — Ты нас так напугала! Дура! Какая же ты дура! Я думала, ты... я думала, мы тебя...

— Я в порядке, — прошептала я. Голос был хриплым, горло саднило. — Всё в порядке.

— Ты пролежала два дня, — Райли отстранилась и вытерла слёзы. — У тебя было переохлаждение. И истощение. И колено разбито. Но сейчас уже лучше.

Я огляделась. Медпункт. Белые стены, запах лекарств. На тумбочке — цветы. Наверное, от Винни. Или от кого-то ещё.

— Пэйтон, — сказала я. — Он...

— Это он тебя вытащил, — Райли сжала мою руку. — Шесть часов по лесу. Спустился с тобой в овраг. Упал, сломал два ребра и вывихнул плечо. Но вытащил. Сам еле живой. Но вытащил.

Я закрыла глаза. Он нашёл меня. Он спас меня. Он не бросил.

— Где он сейчас?

— В соседней палате. Ему прописали покой, но он, конечно, никого не слушает. Вчера пытался встать, поругался с врачом, чуть не разнёс тут всё. В своём репертуаре, короче.

Я улыбнулась. Это было так по-пэйтоновски — даже со сломанными рёбрами продолжать крушить всё вокруг.

— Я хочу его увидеть, — сказала я.

— Тебе пока нельзя вставать.

— Райли.

Она посмотрела на меня, вздохнула и покачала головой:

— Ладно. Я попробую что-нибудь придумать.

Она вышла. Я осталась одна. Смотрела в потолок и думала о нём. О том, как он появился из темноты, грязный и уставший. О том, как он сказал: «Я же говорил — догоню». О том, как он закрыл меня собой при падении. О том, как он сказал: «Ты — единственное, что имеет значение».

Он издевался надо мной. Он унижал меня. Он был моим врагом.

Но он пришёл за мной. Он рисковал жизнью. Он не бросил.

Дверь приоткрылась. На пороге стоял Пэйтон. Бледный, с замотанным плечом, с синяками на лице, которые ещё не сошли. Он держался за косяк, потому что стоять ему было тяжело. Но он стоял. И смотрел на меня.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

Он сделал шаг в палату. Потом ещё один. Медленно, хромая, но упрямо. Подошёл к моей кровати и сел на стул рядом.

— Ты как? — спросил он.

— Жива. Благодаря тебе.

— Это меньшее, что я мог сделать.

Мы молчали. Он смотрел на меня, я — на него. И в этом молчании было больше слов, чем во всех наших криках.

— Я думал, что потерял тебя, — сказал он тихо. — Когда Райли сказала, что ты не вернулась... я думал, всё. Конец. И это я виноват.

— Ты не виноват. Я сама убежала.

— Но довёл тебя я.

— Я могла не убегать. Я могла остаться и договорить.

— Я не дал тебе такой возможности. Я орал, как псих, и ты...

— Пэйтон. — Я взяла его за руку. Его пальцы были тёплыми, а костяшки всё ещё сбиты. — Хватит. Мы оба наделали глупостей. Но мы здесь. Живые. Это главное.

Он посмотрел на меня. Потом на наши переплетённые пальцы. Потом снова на меня. И в его глазах больше не было ярости. Только тепло. И что-то, чему я ещё не могла дать названия.

— Ты невероятная, — сказал он.

— Знаю, — я слабо улыбнулась.

Он фыркнул.

— Вся в своём репертуаре.

— Как и ты. Райли сказала, ты тут чуть не разнёс палату.

— Врач был мудаком. Не давал мне встать.

— У тебя сломаны рёбра.

— Плевать.

Я покачала головой, но улыбка не сходила с губ. Он был невозможен. Но он был здесь. Со мной. Живой. И, кажется, теперь уже не враг.

— Знаешь, — сказала я, — когда я сидела под тем деревом, я думала о тебе.

— Правда?

— Да. Я думала, что так и не сказала тебе то, что должна была.

— Что?

— Что ты не безнадёжен. Что я... что я тоже не могу перестать о тебе думать. Что ты бесишь меня, но я всё равно... всё равно бегу к тебе. Всегда.

Он смотрел на меня. Долго. Молча. Потом поднёс мою руку к губам и поцеловал — мягко, почти невесомо.

— Я не умею быть хорошим, — сказал он. — Но я попробую. Ради тебя. Попробую.

Я сжала его пальцы.

— Этого достаточно.

И в это мгновение — в маленькой палате медпункта, пропахшей лекарствами, с солнечным светом из окна, — всё встало на свои места. Вражда закончилась? Началось что-то новое?