Лагерь моего врага

                                 Утро после пожара

POV: Т/и

Я проснулась от тишины.

Не от солнечного света — его не было. Не от голоса Райли — её кровать была пуста. А от тишины. Густой, вязкой, непривычной. За окном моросил дождь — мелкий, серый, почти невидимый. Капли стучали по крыше и подоконнику, и этот звук был единственным, что нарушало тишину.

Я села на кровати. Голова больше не болела — вчерашнее похмелье ушло, оставив после себя только лёгкую слабость и странное чувство тревоги. Что-то было не так. Я не знала, что именно, но чувствовала это кожей.

Кровать Райли была аккуратно заправлена. Подушка взбита, одеяло натянуто. Она никогда не заправляла постель. Никогда. Это означало, что она ушла давно и в спешке. Или что она вообще не ложилась.

Я быстро оделась — джинсы, свитер, кроссовки, — и вышла на улицу.

Лагерь был другим. Серый свет делал всё плоским, неживым. Сосны стояли мокрые и тёмные, дорожки размокли от дождя. И главное — люди. Они не смеялись. Не кричали. Не бегали. Они стояли группами по двое-трое, говорили тихо, почти шёпотом, и замолкали, когда я проходила мимо.

Сердце сжалось. Что-то случилось. Что-то плохое.

Я почти бегом направилась к столовой — и увидела Райли. Она стояла у входа, прижавшись плечом к косяку, и смотрела в одну точку. Лицо у неё было встревоженное, даже испуганное. Когда она заметила меня, то сразу выпрямилась и пошла навстречу.

— Что случилось? — спросила я без приветствия. — Почему все такие странные?

Райли остановилась передо мной. В её глазах читалось что-то, что мне не понравилось. Жалость. Она смотрела на меня с жалостью.

— Ты не знаешь? — тихо спросила она.

— О чём? Райли, что происходит?

Она помолчала. Вздохнула. Потом взяла меня за руку — холодными, мокрыми от дождя пальцами.

— Вчера. После того, как ты ушла с костра... Пэйтон избил Винни.

Мир замер.

Я слышала дождь. Слышала, как где-то кричат чайки. Слышала стук собственного сердца — громкий, быстрый, оглушительный. Но слова Райли застряли где-то между звуками и смыслом, и я не могла их принять.

— Что? — переспросила я. — Как... Что значит «избил»?

— Он напал на него. Сильно. У настила. Они дрались на земле, их разнимали вожатые. У Винни — синяк, разбитая бровь, ссадины. У Пэйтона — тоже. Их обоих тащили к директору. Я сама видела. Это было... ужасно.

— За что? — мой голос был чужим. — За что он его?

Райли посмотрела мне прямо в глаза. И я уже знала ответ до того, как она его произнесла.

— Все говорят, что из-за тебя.

Я отшатнулась, будто получила пощёчину. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Из-за меня. Из-за того поцелуя. Из-за того, что я не отказалась. Из-за того, что я позволила Винни поцеловать себя — на глазах у всех, на глазах у него.

— Где он? — выдавила я. — Где Винни?

— У медпункта. Его уже осмотрели, но он там сидит. Я провожу.

Я покачала головой:

— Я сама.

И побежала.

Медпункт был в дальнем конце лагеря, у самого леса. Я бежала по мокрой траве, не чувствуя холода, не чувствуя капель, стекающих по лицу. В голове билась одна мысль: «Это из-за меня. Он пострадал из-за меня».

Винни сидел на деревянной скамейке у входа в медпункт. Один. В руке — пакет со льдом, прижатый к скуле. Рядом на скамейке лежала его мокрая от дождя толстовка. Он смотрел прямо перед собой — на сосны, на серое небо, — и о чём-то думал.

Когда я подбежала, он повернул голову. И я увидела.

Синяк. Огромный, чёрно-фиолетовый, расплывшийся на пол-лица. Разбитая бровь с запёкшейся кровью. На руках — ссадины, на костяшках — следы ударов. Его светлые кудрявые волосы были влажными и растрёпанными. Но самое страшное было не это. Самое страшное — его глаза. Голубые, ясные, спокойные. Как будто ничего не случилось.

— Привет, — сказал он.

И я сломалась.

Я подошла — и просто обняла его. Без слов. Без объяснений. Обхватила руками его плечи, прижалась щекой к его мокрым волосам и замерла. Чувствовала, как бьётся его сердце — спокойно, ровно. Чувствовала, как его руки медленно поднялись и легли на мою спину. Он обнял меня в ответ — крепко, надёжно.

— Винни... — прошептала я. — Я не знала. Клянусь, я не знала. Я только сейчас... Мне так жаль. Так жаль.

— Тише, — его голос был мягким, успокаивающим. — Ты не виновата. Слышишь? Не виновата. Это он психанул. Это его выбор. Не твой.

Я отстранилась, чтобы посмотреть на него. Мои глаза щипало от подступающих слёз. Я протянула руку — хотела коснуться синяка, но отдёрнула пальцы, боясь причинить боль.

Винни перехватил мою ладонь. Поднёс к своим губам. Поцеловал — мягко, нежно, едва касаясь. Его губы были тёплыми, дыхание — спокойным.

— Всё хорошо, звёздочка, — сказал он тихо. — Я в порядке. Правда.

Я замерла. «Звёздочка». Так меня называл только папа. Когда я была маленькой. Когда мы сидели на крыльце и смотрели на звёзды, и он говорил: «Ты моя звёздочка, самая яркая». А потом папы не стало, и вместе с ним исчезло это слово. Никто больше меня так не называл. Никто. До этого момента.

— Откуда... — начала я, но голос сорвался.

— Не знаю, — Винни пожал плечами. — Просто вырвалось. Тебе не нравится?

Я покачала головой. Нравится. Ещё как нравится. И от этого было ещё больнее.

— Тебе надо отдохнуть, — сказала я, вытирая глаза. — У тебя сотрясения нет?

— Нет. Я крепкий. — Он усмехнулся, но тут же поморщился от боли в разбитой губе. — Пара синяков — это не страшно. Главное, что ты здесь.

Я сжала его руку. Он ответил тем же. И мы ещё долго сидели так — на скамейке у медпункта, под моросящим дождём. Я держала его за руку, а он молчал. И это молчание было лучше любых слов.

Но внутри меня что-то грызло. Что-то, что требовало ответов.

Я должна была увидеть Пэйтона.

Административный домик стоял в центре лагеря, рядом с флагштоком. Я шла туда, чувствуя, как с каждым шагом сердце бьётся всё быстрее. Дождь усилился, капли барабанили по листьям, по крыше, по моим плечам. Я не взяла куртку — было всё равно.

У двери кабинета стоял Дилан. Засунув руки в карманы, он смотрел в окно. Когда я подошла, он обернулся.

— Т/и, — сказал он, и в его голосе было что-то похожее на облегчение. — Ты пришла.

— Где он?

— Внутри. С отцом. Уже почти час. — Дилан вздохнул. — Я не знаю, чем это кончится. Выговор — минимум. Может, отстранение от мероприятий. Может, позвонят родителям Винни. А могут и вообще... выгнать.

— Выгнать? — я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Это не первая его драка, Т/и. У него уже были проблемы. Но эта — самая жёсткая. Отец в ярости. Я никогда не видел его таким.

— Почему? — спросила я, глядя на закрытую дверь. — Почему он это сделал? Винни ничего ему не делал. Винни просто стоял.

Дилан долго молчал. Потом сказал:

— Ты серьёзно не понимаешь?

Я посмотрела на него.

— Он не злой, Т/и, — тихо сказал Дилан. — Он... он просто не умеет. Не умеет говорить. Не умеет показывать. Он ломает всё, к чему прикасается. Особенно то, что ему дорого.

— Что ты хочешь этим сказать?

Дилан покачал головой.

— Не мне тебе объяснять. Ты сама всё знаешь. Просто подумай.

И он замолчал. А я осталась стоять перед дверью, глядя на неё и пытаясь собрать мысли в кучу.

Дверь открылась резко. Я вздрогнула.

Из кабинета вышел Пэйтон.

Он был... разбит. Не только физически — хотя разбитая губа и ссадина на скуле были яркими свидетельствами вчерашней драки, — но и морально. Плечи опущены, голова чуть наклонена вперёд. В глазах — пустота. И усталость. Огромная, всепоглощающая усталость.

Он сделал шаг — и замер. Потому что увидел меня.

Наши взгляды встретились.

И на одно короткое мгновение — на долю секунды — в его глазах мелькнуло что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Это была не злость. Не холод. Не ярость. Это была тоска. Глубокая, безнадёжная тоска человека, который потерял последний шанс. Который смотрит на то, чего уже никогда не получит. Который знает, что проиграл — и смирился.

Но это длилось лишь мгновение. Меньше чем вдох. Меньше чем удар сердца.

Потом его лицо окаменело.

— Зачем? — спросила я, и мой голос дрогнул. — Зачем ты это сделал?

Он дёрнулся, будто от удара. И сразу стал другим. Взгляд загорелся — но не теплом, а яростью. Холодной, колючей, оборонительной. Как у загнанного зверя, который решил не убегать, а нападать.

— Зачем? — переспросил он, и его голос был полон яда. — Ты правда хочешь это услышать? Прямо здесь? Прямо сейчас?

— Да, — сказала я твёрдо.

— Ладно. — Он шагнул ко мне. Близко. Слишком близко. Я чувствовала запах дождя от его одежды и что-то ещё — больничное, от лекарств, которыми ему мазали ссадины. — Ты хочешь знать зачем? Я скажу. Потому что он тебя поцеловал! Потому что ты танцевала с ним! Потому что ты улыбалась ему, а на меня смотрела как на пустое место! Вот зачем! Теперь довольна?!

— Я не...

— Что «не»?! — он почти кричал. Глаза горели, желваки ходили. — Не хотела? Не знала? А я, блять, знал! Я стоял там и смотрел, как ты целуешь моего его! Как ты обнимаешь его! Как ты смеёшься с ним! И ты ещё спрашиваешь — зачем?!

— Я не хотела сделать тебе больно! — выкрикнула я.

Он замолчал. Тяжело дышал. Смотрел на меня — и в его глазах боролись сотни чувств: злость, боль, обида, что-то ещё, чему я не могла дать названия.

— Уже сделала, — сказал он тихо. — Уже.

Он отвернулся.

— Уходи. Просто уходи.

— Пэйтон...

— Я сказал — уходи! — он резко обернулся, и его голос ударил, как хлыст. — Что тебе ещё надо?! Хочешь посмотреть, как я извиняюсь? Хочешь, чтобы я встал на колени?! Не дождёшься. Я не умею. Я не такой, как твой Винни. Я не умею быть хорошим.

— Я не прошу тебя быть хорошим, — тихо сказала я.

Он замер.

— Я просто хочу понять, — продолжала я. — Понять, почему тебе не всё равно.

— Потому что ты... — он осёкся. Отвёл глаза. Провёл рукой по волосам — резко, нервно. — Не важно. Это не важно. Иди к нему. Он тебя ждёт.

— Пэйтон...

— Иди! — он почти прорычал это.

И я пошла. Не потому что хотела. А потому что поняла: сейчас он меня не услышит. Сейчас он не может по-другому.

Я развернулась и пошла прочь. Чувствовала его взгляд спиной — тяжёлый, прожигающий. Но не обернулась.

Вечером дождь закончился. Небо расчистилось, и сквозь тучи пробились последние закатные лучи — оранжевые, розовые, золотые. Мы с Райли сидели на крыльце нашего домика. Она принесла плед, и мы завернулись в него вдвоём. Трава блестела от капель, воздух пах мокрой хвоей и свежестью.

— Что теперь? — спросила Райли.

Я пожала плечами.

— Не знаю. Винни говорит, что я не виновата. Но я чувствую себя виноватой. Как будто это я их столкнула. Как будто из-за меня они чуть не поубивали друг друга.

— Ты не столкнула, — Райли покачала головой. — Они сами. Они давно друг друга ненавидят. Ты просто стала поводом.

— Это не легче.

— Знаю.

Мы помолчали.

— Знаешь, — вдруг сказала Райли, — вопрос ведь не в том, виновата ты или нет. Вопрос в другом.

— В каком?

— Кто тебе нужен.

Я повернулась к ней.

— Винни — он классный. Серьёзно. Добрый, спокойный, с ним легко. Он носит тебе воду, когда у тебя похмелье. Он целует тебя в лоб и называет звёздочкой. С ним — как за каменной стеной. Тихо. Тепло. Безопасно.

Я молчала.

— А Пэйтон... — Райли вздохнула. — Пэйтон — это пожар. С ним никогда не будет тихо. Он будет орать, крушить, ревновать, драться. Он не умеет быть нежным. Он не умеет говорить красивые слова. Но он избил человека за то, что тот тебя поцеловал. Он весь день был сам не свой. Он сорвался на всех, кто подходил ближе чем на метр.

Я опустила глаза.

— Ты же к нему бежишь, Т/и. Всегда бежишь. Даже когда он тебя обижает. Даже когда он злой. Даже когда он сам тебя отталкивает. Ты всё равно к нему. Почему?

Я долго молчала. Потом сказала:

— Я не знаю. Правда не знаю.

— А ты подумай, — Райли положила голову мне на плечо. — Время ещё есть.

Мы сидели на крыльце, пока солнце не село. Пока звёзды не высыпали на небе — яркие, чистые, умытые дождём. Я смотрела на них и думала о том, что сказал Винни. «Звёздочка». Он назвал меня так, будто знал. Будто чувствовал.

А Пэйтон... Пэйтон не называл меня никак. Он просто смотрел. И этого взгляда хватало, чтобы перевернуть всё внутри.

Ночью я не могла уснуть. Лежала в темноте, слушала дыхание Райли и думала. О Винни. О Пэйтоне. О себе. О том, что Райли права: я бегу к нему. Всегда. Даже когда он ранит. Даже когда он в ярости. Даже когда он сам говорит мне уйти.

Почему?

Я не знала.

Тихий стук в окно заставил меня вздрогнуть.

Я села на кровати. Сердце забилось часто-часто. Стук повторился — осторожный, но настойчивый.

Я встала, накинула плед на плечи и подошла к окну. Отодвинула занавеску.

За стеклом стоял Пэйтон. Мокрый от дождя — хотя дождь давно закончился, — в той же чёрной футболке, с той же разбитой губой, с тем же шрамом на скуле. Он смотрел на меня. И в его глазах не было ни злости, ни холода, ни ярости. Только усталость. И что-то ещё. Что-то, похожее на надежду.

Я открыла окно.

— Ты с ума сошёл? — зашептала я. — После отбоя нельзя выходить. Тебя и так наказали.

— Плевать, — сказал он. Его голос был хриплым, будто он долго молчал.

— Что ты здесь делаешь?

— Ты хотела объяснений. Я пришёл.

Я смотрела на него. Мокрый, побитый, уставший. Но пришёл. После всего. После того, как орал на меня. После того, как прогонял. Пришёл.

— Жди, — сказала я. — Я выйду.

И закрыла окно.