Гарри Поттер и наследие де Ниль: Шёпот отражений

Ночь опустилась на замок плотной, беззвёздной пеленой — облака, весь день грозившие дождём, наконец сомкнулись над башнями Хогвартса, погрузив коридоры в непроглядную, почти осязаемую темноту, что расступалась лишь неохотными островками света от редких, потрескивающих факелов. Розье шла по опустевшему восточному крылу тем мерным, неспешным шагом, что давно стал привычным за долгие месяцы дежурств, — шаги её отдавались тихим, гулким эхом по каменным плитам пола, а где-то за высокими окнами протяжно завывал ночной ветер, время от времени принося с собой едва уловимый скрип старых ставен и тихий, дребезжащий звон одинокого доспеха, охранявшего дальний поворот коридора.

Замок в этот час казался совершенно иным существом — не тем шумным, оживлённым Хогвартсом, что она знала днём, а чем-то древним, дышащим, будто сами стены хранили в себе тысячи лет чужой памяти, лишь изредка позволяя себе выдать её тихим потрескиванием факела или мимолётным скрипом половицы под чьей-то невидимой поступью.

Она обошла последний коридор восточного крыла, спускаясь по узкой винтовой лестнице к тому самому переходу между вторым и третьим этажами, где они с Регулусом обычно встречались, чтобы закончить обход вместе, — и уже собиралась свернуть за угол, когда где-то впереди, из-за приоткрытой двери одного из пустующих классов, донёсся приглушённый гул голосов, звон бокалов и взрыв чьего-то пьяного смеха.

Дверь внезапно распахнулась шире, и в коридор, пошатываясь, вышел Барти Крауч — раскрасневшийся, с растрёпанными волосами и явно нетрезвым, слишком широким взглядом, каким смотрят люди, выпившие куда больше, чем следовало бы разумному человеку в учебную неделю. За его спиной, прежде чем дверь класса вновь захлопнулась, мелькнули очертания импровизированной вечеринки — несколько слизеринцев, устроившихся на составленных в круг партах, потушенный свет, заменённый десятком плавающих в воздухе свечей.

— Ро-озье, — протянул он, растягивая слоги с той пьяной беспечностью, что превращала его обычную дерзость в нечто куда более неконтролируемое. — Какая приятная встреча.
— Ты в порядке? — с лёгкой насмешкой, но и с некоторой настороженностью уточнила она, останавливаясь на безопасном расстоянии.
— Более чем, — заверил он, привалившись плечом к стене с преувеличенной, неуклюжей грацией. — А вот ты, Розье, выглядишь так, будто тебе не помешало бы немного развлечься. Вечно эти дежурства, эти патрули... когда ты последний раз позволяла себе просто... расслабиться?

— Предпочитаю расслабляться способами, не грозящими исключением, — парировала она с привычной лёгкостью, хотя что-то в его слишком пристальном, затуманенном взгляде заставило её внутренне насторожиться.
— Скучно, — заявил Крауч, оттолкнувшись от стены и делая шаг в её сторону — куда ближе, чем позволяли приличия обычного дружеского подкола. — Знаешь, что я думаю, Розье? Я думаю, ты слишком много времени проводишь, притворяясь идеальной старостой, и слишком мало — вспоминая, что ты вообще-то живой человек.
— А я думаю, что тебе стоит вернуться на вечеринку и выпить стакан воды, — ровно, но уже с явным предупреждением в голосе сказала Женевьева, отступая на полшага назад.

Барти, однако, точно уловив это движение, шагнул следом, сокращая расстояние между ними ещё сильнее, и потянулся рукой, будто намереваясь поправить выбившуюся прядь её волос, — жест, что в его обычном, трезвом исполнении показался бы очередной безобидной колкостью, но сейчас, отягощённый винными парами и слишком настойчивым, слишком долгим взглядом, отозвался в ней резким, неприятным холодком.

— Крауч, — уже жёстче произнесла она, отступая ещё на шаг и вскидывая ладонь, чтобы остановить его руку, — этого достаточно.
— Да брось, — со смехом откликнулся он, не спеша отступать, — мы же друзья, Розье, разве нет? Друзьям же можно...
— Я сказала, достаточно, — отчеканила она, и голос её, несмотря на всю сдержанность, приобрёл ту самую резкую, не терпящую возражений интонацию, что временами прорывалась сквозь безупречную маску Женевьевы.

— Барти.

Голос прозвучал негромко, но с такой ледяной, отточенной твёрдостью, что оба — и Розье, и Крауч — синхронно обернулись на звук.

Регулус стоял в конце коридора, и хотя ни единая черта его лица не выдавала явной ярости — плечи расправлены, подбородок чуть приподнят, руки спокойно опущены вдоль тела, — в самом его взгляде, устремлённом на друга, читалось нечто настолько холодное, настолько беспощадно контролируемое, что Барти невольно отступил на шаг назад, будто протрезвев от одного лишь этого взгляда.

— Регулус, — пробормотал он, неловко улыбнувшись, — я просто...
— Я вижу, что ты делал, — коротко перебил его Блэк, приближаясь неспешным, но абсолютно уверенным шагом.
— Мы просто разговаривали, — начал оправдываться Барти, хотя голос его звучал уже куда менее уверенно.
— Разговаривали, — эхом повторил Регулус, и в этом коротком слове прозвучала такая ощутимая, ледяная ирония, что Крауч невольно опустил взгляд. — Полагаю, именно поэтому мисс Розье отступала от тебя на протяжении последних нескольких минут, а ты продолжал сокращать расстояние.

Барти замолчал, явно не находя, что возразить.

— Ты пьян, — продолжил Блэк тем же ровным, лишённым эмоций тоном, — и я понимаю, что вино туманит рассудок сильнее обычного. Но ты позоришь себя, Барти. Завтра, полагаю, тебе будет что вспомнить со стыдом, если ты продолжишь в том же духе.

Эти слова — не крик, не угроза, а спокойное, почти скучающее напоминание о достоинстве — подействовали куда сильнее любой вспышки гнева. Крауч, выпрямившись, неловко провёл рукой по растрёпанным волосам, и на лице его впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на настоящее смущение.

— Прости, Розье, — тихо, уже без прежней бравады, пробормотал он, глядя куда-то в сторону. — Перебрал сегодня.
— Иди спать, Барти, — так же тихо, но уже без прежней резкости ответила Женевьева.

Он коротко кивнул и, развернувшись, побрёл прочь по коридору — не обратно в класс, где всё ещё мерцали огоньки плавающих свечей, а в противоположную сторону, к лестнице, ведущей вниз, в подземелья, — и вскоре его нетвёрдые, шаркающие шаги стихли где-то за поворотом, оставив после себя лишь звенящую, напряжённую тишину коридора.

Блэк долго молчал, глядя ему вслед, и лишь когда шаги окончательно стихли, повернулся к Розье — и вся та ледяная, отточенная сдержанность, что он сохранял мгновение назад, вдруг исчезла без следа.

— Ты в порядке? — тихо спросил он, и голос его, вопреки обыкновению, чуть дрогнул на этом простом вопросе.
— В порядке, — заверила она, хотя сердце её всё ещё колотилось быстрее обычного.

Он шагнул ближе, и в тусклом, дрожащем свете ближайшего факела Женевьева отчётливо увидела, как меняется его лицо — резкие, официальные черты, что мгновение назад казались высеченными из холодного мрамора, теперь смягчались, теряя всякую сдержанность, обнажая нечто куда более уязвимое, куда более настоящее.

— Я не знаю, что бы я сделал, если бы не успел вовремя.
— Регулус...
— Мысль о том, что кто-то мог бы причинить тебе вред, — продолжил он, и голос его прозвучал непривычно хрипло, — пока меня нет рядом... я не могу...

Он не договорил. Слова, казалось, оказались бессильны выразить то, что теснилось внутри него, — и вместо этого, будто повинуясь порыву, которому не в силах был больше противиться, он на мгновение замер, вглядываясь в её лицо в этом тусклом, дрожащем свете факела, — а затем медленно, почти неощутимо, склонился ближе. Женевьева не отстранилась.

Его губы коснулись её губ бережно, почти невесомо — так, как касаются чего-то невероятно хрупкого, боясь разрушить одним неосторожным движением, — а затем, ощутив, что она не отстраняется, что руки её сами собой поднимаются, чтобы легко коснуться его плеч, поцелуй стал глубже, увереннее, будто вся та сдержанность, все те месяцы тщательно скрываемых чувств наконец нашли себе выход в этом единственном, долгожданном мгновении.

Где-то за высокими окнами по-прежнему завывал ночной ветер, тускло горел одинокий факел, отбрасывая на стены дрожащие, золотистые тени, а замок вокруг них хранил всё ту же глубокую, бархатную тишину — тишину, что, казалось, специально расступилась, чтобы вместить в себя этот единственный, никем более не замеченный момент.

Когда они наконец отстранились друг от друга, оба ещё долго стояли неподвижно, не решаясь нарушить эту хрупкую, драгоценную тишину, — и в глазах Регулуса, устремлённых на неё, читалось уже не прежнее смятение, а нечто куда более спокойное, куда более уверенное, будто произошедшее наконец разрешило то долгое, мучительное противоречие между чувством и сдержанностью, что терзало его на протяжении последних месяцев.

— Прости, — наконец тихо произнёс он, хотя в голосе его не было и намёка на настоящее раскаяние. — Я не планировал...
— Не извиняйся, — так же тихо перебила его Розье, чувствуя, как губы её сами собой расплываются в тёплой, смущённой улыбке.

Блэк посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, а затем, осторожно взяв её за руку, тихо произнёс:

— Идём. Нужно закончить обход.

Ночь окутала башню Когтеврана глубокой, бархатной тишиной. Луна, выглянувшая из-за плотной завесы облаков, лила в высокое узкое окно спальни старост холодный, серебристый свет, ложившийся длинными полосами на каменный пол и краешек покрывала. Розье сидела на кровати, поджав под себя ноги, с раскрытой книгой на коленях — старым, потрёпанным томом по тёмным искусствам, позаимствованным в закрытой секции библиотеки под предлогом подготовки к экзамену по защите от Тёмных искусств. Страницы были плотными, чуть пожелтевшими от времени, и она аккуратно, почти благоговейно переворачивала их, вчитываясь в убористый, витиеватый текст при свете одинокой свечи, догоравшей на прикроватном столике.

Шелест страниц, тихое потрескивание фитиля, далёкий, едва слышный шум ветра за окном — весь этот привычный, убаюкивающий ночной уют неожиданно нарушился резким, почти беззвучным хлопком где-то у изножья кровати. Женевьева вздрогнула, вскинув голову, — и обнаружила посреди своей комнаты фигуру, закутанную в тёмный, тяжёлый плащ, из-под капюшона которого выбивались знакомые, растрёпанные чёрные кудри.

— Беллатриса? — изумлённо выдохнула она, поспешно захлопывая книгу. — Как вы вообще сюда попали?
— О, дорогая моя, — с тонкой, снисходительной усмешкой протянула
она, откидывая капюшон и обводя взглядом скромную, аккуратную обстановку комнаты с плохо скрытым пренебрежением, — есть способы, о которых вашему факультету предпочитают не рассказывать. Одевайтесь. Нам нужно идти.
— Куда идти? — Женевьева резко выпрямилась, откладывая книгу в сторону. — Сейчас глубокая ночь.
— Замечательное наблюдение, но время, увы, не всегда считается с нашими удобствами. Одевайтесь.
— К кому именно вы меня ведёте? — настойчиво повторила Розье чувствуя, как внутри неё поднимается тревожное, острое предчувствие. — Могу я хотя бы узнать это, прежде чем последую за вами куда-либо посреди ночи?

Беллатриса склонила голову набок, и в тёмных глазах её мелькнуло нечто среднее между весельем и лёгким раздражением от подобной настойчивости.

— Узнаете на месте. Довольно вопросов. Уверяю вас, это стоит вашего времени куда больше, чем сон.
— Вы понимаете, что я вообще-то могу отказаться? — с холодной, ровной прямотой заметила Женевьева, скрестив руки на груди. — Мы едва знакомы, вы являетесь ко мне посреди ночи без приглашения и предупреждения и требуете следовать за вами неизвестно куда.

Беллатриса на мгновение прищурилась, разглядывая её с той же смесью хищного любопытства, что и на свадьбе, а затем издала короткий, резкий смешок.

— Могли бы, — согласилась она, — но не откажетесь. Вы слишком любопытны для этого, мисс Розье. Я вижу это в ваших глазах — вы уже хотите знать, куда я вас веду, кто ждёт нас там, зачем всё это. Так что довольно препираться. Одевайтесь.

Женевьева ещё несколько долгих секунд смотрела на неё, взвешивая — и всё же, поддавшись тому самому острому, неутолимому любопытству, которое Беллатриса верно в ней распознала, коротко вздохнула.

— Хорошо. Раз уж вы так настаиваете. Но потрудитесь хотя бы отвернуться, пока я переоденусь.

Она скрылась за деревянной ширмой в углу комнаты, поспешно стягивая ночную рубашку и облачаясь в первое подходящее платье, что подвернулось под руку, — простое, серого оттенка, с длинными рукавами, скрывающими руки почти до самых запястий. Поверх она надела тонкие кожаные перчатки, привычным движением закрепила на поясе палочку и, накинув тёплую бархатную мантию без единого опознавательного знака факультета, с такой же серой шёлковой подкладкой, вышла из-за ширмы.

— Готова, — сообщила она.

Беллатриса окинула её быстрым, одобрительным взглядом.

— Практично, — заметила она с лёгкой усмешкой. — Хотя, признаться, ожидала большего сопротивления с вашей стороны. Держитесь крепче.

Она протянула руку, и Женевьева, поколебавшись лишь долю секунды, коснулась её ладони — а в следующее мгновение мир вокруг неё резко, головокружительно сжался, будто её протащили сквозь узкую, невидимую трубу, и почти сразу же вновь развернулся уже в совершенно ином месте.

Они оказались в просторном, слабо освещённом зале — судя по высоким сводчатым потолкам и обветшалой, но некогда роскошной обстановке, в каком-то старом, давно заброшенном особняке. Тени плясали на стенах в неровном свете нескольких факелов, а воздух был тяжёлым, пропитанным холодной сыростью нежилого помещения.

— Не самое уютное место для приёма гостей, не находите? — с ленивой насмешкой заметила Беллатриса, увлекая её за собой по длинному, гулкому коридору. — Впрочем, некоторые вещи требуют определённой... сдержанности в декоре.

Розье промолчала, внимательно оглядываясь по сторонам и стараясь запомнить каждую деталь пройденного пути — острая, привычная уже настороженность, въевшаяся в неё за долгие месяцы жизни под чужим именем.

Наконец Беллатриса остановилась перед высокой двустворчатой дверью, у которой замерли двое фигур в тёмных мантиях, — и, коротко кивнув им, толкнула створки, вводя Женевьеву в просторный, тускло освещённый зал.

В дальнем его конце, в высоком кресле, чем-то напоминающем трон, сидела фигура, при виде которой Беллатриса мгновенно преобразилась — вся её прежняя, ленивая насмешливость исчезла без следа, сменившись почти благоговейным трепетом.

— Мой Лорд, — произнесла она, склоняясь в глубоком, почтительном поклоне.

Розье застыла на месте, чувствуя, как сердце внутри неё на мгновение просто останавливается.

Мужчина, поднявшийся из кресла ей навстречу, был вовсе не тем чудовищным, обезображенным существом, — высокий, стройный, с безупречно уложенными тёмными волосами и правильными, почти красивыми чертами лица, ещё сохранявшими на себе отпечаток той самой обманчивой, притягательной привлекательности, что некогда сделала его любимцем профессоров Хогвартса. Только глаза — тёмные, пронзительные, лишённые какой-либо тепла — выдавали в нём нечто глубоко неправильное, нечто, заставившее Александру внутри неё похолодеть от одного лишь этого взгляда.

*Он выглядит как обычный человек, — пронеслась в её сознании панические, торопливые мысли. — Как самый обыкновенный, красивый молодой волшебник.*

— Мисс Розье, — произнёс он мягким, вкрадчивым голосом, в котором сквозила отточенная, почти гипнотическая учтивость. — Наконец-то я имею удовольствие познакомиться с вами лично. Беллатриса рассказывала о вас столь много интересного.
— Милорд, — откликнулась Женевьева, заставив себя произнести это слово ровно, без малейшей дрожи в голосе, склонив голову в лёгком, но достаточном поклоне.
— Присаживайтесь, — произнёс он, указав на одно из кресел неподалёку, хотя в самой этой любезности сквозила скорее приказная, чем гостеприимная нотка.

Розье опустилась в предложенное кресло, стараясь держать спину прямо, а лицо — совершенно спокойным, лишённым какой-либо тревоги.

— Скажите мне, мисс Розье, — начал он, медленно обходя её кресло тем же неспешным, оценивающим шагом, что она уже видела у Беллатрисы на свадьбе, — что вы думаете о нынешнем положении дел в нашем магическом обществе?
— Я думаю, милорд, что времена сейчас переменчивы, и многое из происходящего требует куда более глубокого понимания, чем то, что доступно взгляду простого студента.

— Дипломатичный ответ, — заметил он с тонкой, холодной улыбкой, останавливаясь прямо напротив неё. — Беллатриса предупреждала меня о вашей склонности к подобной... уклончивости.
— Я предпочитаю формировать собственное мнение на основе тщательного изучения фактов, — спокойно ответила Женевьева, — а не поспешных суждений.
— Похвальная осторожность, хотя в определённых обстоятельствах чрезмерная осторожность может быть истолкована как нерешительность.
— Или как мудрость, — парировала Розье, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно, без и намёка на дерзость.

Беллатриса, стоявшая чуть поодаль, издала короткий, одобрительный смешок.

— Я же говорила вам, мой Лорд, — заметила она, — эта девочка не так проста, как кажется на первый взгляд.

Волан-де-Морт долго смотрел на Женевьеву, будто пытаясь проникнуть взглядом сквозь её тщательно выстроенную, невозмутимую маску, — и от этого пристального, изучающего внимания по спине её пробежал ледяной, почти физически ощутимый холод.

— Как относитесь вы, мисс Розье, к идеалам чистоты крови? — наконец спросил он, чуть склонив голову набок.
— Я происхожу из древнего, чистокровного рода, — ровно ответила она, — и глубоко ценю традиции, передаваемые в моей семье из поколения в поколение.
— Это не совсем ответ на мой вопрос, — заметил он с той же тонкой, холодной улыбкой.
— Полагаю, милорд, — тихо, но твёрдо откликнулась Женевьева, — что подобные глубокие философские вопросы заслуживают куда более обстоятельного разговора, чем тот, что уместен в первую нашу встречу.

На мгновение в зале повисла напряжённая, звенящая тишина, и Розье внутренне сжалась, ожидая любой реакции — гнева, разочарования, чего угодно, — но Волан-де-Морт вдруг издал тихий, сухой смешок, будто её ответ его искренне позабавил.

— Осторожная и умная, — заметил он, обращаясь скорее к Беллатрисе, чем к самой Женевьеве. — Редкое сочетание в столь юном возрасте.

Он вновь перевёл взгляд на Розье, и в тёмных глазах его мелькнуло нечто похожее на задумчивую оценку.

— Регулус Блэк, полагаю, сделал не самый худший выбор, — заметил он словно бы вскользь, но с той расчётливой точностью, что выдавала: подобная фраза была брошена отнюдь не случайно.

Беллатриса тут же подхватила эту тему с довольной, понимающей улыбкой.

— Он говорил мне, что стоит присмотреться внимательнее, прежде чем соглашаться на первую предложенную партию, — заметила она. — Кровь Розье ничем не хуже иных фамилий, а характер, как видите, куда более интересный.

Женевьева ощутила, как внутри неё что-то оборвалось от этих слов — короткое, будто бы невзначай брошенное подтверждение того, что она уже начинала подозревать после того странного разговора на свадьбе: её действительно оценивали, взвешивали, проверяли — как товар, как выгодную партию для брака, значение которого выходило далеко за пределы обычной юношеской влюблённости. Она ничем не выдала этого потрясения — лишь чуть крепче сжала пальцы, спрятанные в складках мантии, сохраняя на лице всё ту же безмятежную, вежливую полуулыбку.

— Регулус — достойный человек, — тихо произнесла она, тщательно избегая любых слов, что могли бы прозвучать как согласие или несогласие с той ролью, что ей, судя по всему, отводили в этой сложной, многоходовой партии.

Волан-де-Морт вновь издал тот же тихий, задумчивый смешок.

— Что ж, — произнёс он, отступая на шаг, — полагаю, для первого знакомства этого достаточно, мисс Розье. Уверен, у нас ещё будет возможность продолжить этот разговор — в более подходящее для откровенности время.

В этих словах, произнесённых с той же вкрадчивой, обманчивой мягкостью, Женевьева отчётливо расслышала не просто вежливое прощание, а нечто куда более весомое — предупреждение, обещание, что эта единственная встреча отнюдь не станет последней.

— Как прикажете, милорд, — тихо сказала она, поднимаясь из кресла и вновь склоняя голову в почтительном, но ничего не выдающем поклоне.

Беллатриса, коротко кивнув Тёмному Лорду, взяла Розье под локоть и повела её обратно тем же длинным, гулким коридором, каким они пришли, — а у самого выхода из особняка вновь протянула руку для трансгрессии.

Мгновение спустя они оказались в уже привычной, залитой лунным светом спальне Женевьевы, и Беллатриса, отпустив её руку, окинула комнату быстрым, насмешливым взглядом.

— Что ж, мисс Розье, — с тонкой, почти довольной улыбкой протянула она, — полагаю, вы прошли это маленькое испытание куда достойнее, чем я ожидала. Не спешите благодарить — впрочем, я и не сомневалась, что моя проверка окажется недаром потраченным временем.

Она вновь накинула капюшон, скрывая лицо в глубокой тени, и, бросив напоследок короткий, лукавый взгляд, тихо добавила:

— Приятных снов, дорогая. Уверена, вам будет о чём подумать до утра.

С этими словами она растворилась в воздухе тем же резким, почти беззвучным хлопком, оставив Женевьеву стоять посреди пустой комнаты — одну, в звенящей тишине, с сердцем, всё ещё колотящимся от пережитого потрясения, и тяжёлым, леденящим осознанием того, насколько глубже и опаснее оказалась вся эта история, чем она могла себе прежде представить.