Гарри Поттер и наследие де Ниль: Шёпот отражений

Де Ниль резко села на кровати, ощущая под босыми ступнями ледяную, неприятную сырость. Пол был залит водой. Она застыла, не сразу понимая, что видит, — тёмная, маслянисто поблёскивающая гладь растекалась по всей комнате, тихо покачиваясь у самых ножек кровати, хотя ни единого источника этой воды нигде не было видно. Пальцы её невольно вцепились в край одеяла.

— Что за... — собственный голос прозвучал глухо, будто увязая в плотном, неподвижном воздухе комнаты.

Она спустила ноги на пол — и тут же отдёрнула их обратно, зашипев от пронзительного холода, обжёгшего кожу. Заставив себя, она всё же поднялась, чувствуя, как вода тонкой, ледяной плёнкой облепляет ступни с каждым шагом.

Свеча на прикроватном столике не горела — хотя она отчётливо помнила, что оставляла её зажжённой. Комнату освещал лишь тусклый, синеватый, льющийся из окна, — свет, лишённый всякого тепла, будто сама луна за стеклом подёрнулась ледяной коркой. Тишина. Плотная, вязкая, ничем не нарушаемая тишина.

Она толкнула дверь. Коридор Хогвартса — привычный, знакомый до последнего камня — тонул в той же самой тёмной воде, доходившей уже почти до середины голени. Александра медленно провела рукой по стене, чтобы удержать равновесие, — и тут же отдёрнула ладонь: камень был мокрым, липким, будто пропитанным чем-то большим, чем просто вода.

Факелы вдоль стен горели неровно, подёргиваясь странным, зеленоватым отсветом, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени, что, казалось, двигались чуть иначе, чем должны были бы двигаться обычные тени от пламени.

Портреты вдоль коридора безмолвствовали — пустые рамы, лишённые своих привычных обитателей, зияли чёрными, бездонными провалами, и де Ниль, проходя мимо одной из них, готова была поклясться, что откуда-то из этой темноты за ней наблюдают.

— Эй? — тихо позвала она, и голос её эхом прокатился по коридору, странно исказившись, будто отразившись от стен, находившихся куда дальше, чем должны были.

Александра сделала ещё несколько шагов, и вода вокруг неё колыхнулась чуть сильнее, будто под её ногами прошло что-то невидимое, скользнувшее вдоль икр холодным, склизким прикосновением. Она резко остановилась, зажав рот ладонью, чтобы не вскрикнуть.

Издалека донёсся смех. Высокий, пронзительный, срывающийся то в восторженное хихиканье, то в резкий, лающий вскрик, — смех, безошибочно узнаваемый даже сквозь эту вязкую, искажающую всё вокруг тишину.

Ладони Александры мгновенно похолодели, а дыхание сбилось, застряв где-то в груди тугим, болезненным комком. Внезапная вспышка ослепительно-белого света разорвала темноту коридора — такая резкая, что де Ниль на мгновение зажмурилась, а когда открыла глаза вновь, перед ней стоял Сириус.

— Зеркальце! — весело окликнул он, вскидывая руку в приветственном жесте, и в самом этом жесте, в самой этой беспечной, знакомой улыбке было что-то настолько правильное, живое, что на долю секунды она позволила себе поверить: это просто он, обычный, беспечный Сириус, а всё остальное — лишь плод её воображения.

Он не успел договорить. Зелёная вспышка мелькнула откуда-то из темноты за его спиной, беззвучная, стремительная, — и улыбка так и осталась на его лице, застыв, когда тело, лишившись всякой жизни, рухнуло в тёмную воду. Раздался тихий, короткий всплеск.

— Нет!

Александра рванулась к нему, но ноги её будто увязли в этой густой, неподатливой воде, не позволяя сдвинуться ни на дюйм, — она бешено дёргала ногами, тянула руки вперёд, но расстояние между ней и неподвижным телом не сокращалось, будто сам коридор растягивался, отдаляясь от неё с каждой её отчаянной попыткой.

Новая вспышка света — и перед ней возникла Лили, весело смеющаяся чему-то, что она держала в руках, рыжие волосы её мягко колыхались в несуществующем ветре.

— Женевьева, смотри, что я нашла... — начала она, протягивая руку с чем-то зажатым в пальцах.

Зелёный свет. Смех оборвался на полуслове. Тело мягко осело в воду, а протянутая рука так и осталась вытянутой вперёд, будто всё ещё предлагая показать находку.

Де Ниль закричала — но собственный голос, вырвавшийся из горла, прозвучал глухо, придушенно, будто она кричала под водой.

Джеймс. Улыбка, смех, оборванный тем же коротким, беспощадным светом. Ремус, тепло, обеспокоенно шагнувший к ней, будто заметив её ужас, — вспышка настигла его прежде, чем он успел произнести хоть слово, и лицо его, безжизненное, застыло с тем же самым выражением тревоги.

Эван, что-то произносящий по-французски, протягивающий к ней руки.
*Je suis content de te...*
Оборвано...

Регулус появился последним. Он возник в конце коридора — тот же тёплый, узнающий взгляд, та же полуулыбка, что она видела вчера в полутёмном коридоре, — и на мгновение сделал шаг ей навстречу, губы его чуть шевельнулись, будто он хотел что-то сказать, — но зелёная вспышка настигла и его. Блэк упал беззвучно, лицом вниз, и Александра, не в силах больше сдвинуться с места, беспомощно смотрела, как тёмная вода вокруг него медленно, неотвратимо меняет цвет...

Из тёмной, маслянистой она становилась густой, тягучей, ало-красной — и когда де Ниль опустила взгляд на собственные ноги, то с ужасом обнаружила, что стоит по щиколотку в чужой, ещё тёплой крови, растекающейся по всему коридору бесконечным, неостановимым потоком, пропитывающей подол её ночной рубашки.

Смех Беллатрисы раздался снова — уже совсем близко, за самой спиной.

— Игра закончена, дорогая, — прошептал голос ей прямо в ухо, Александра ощутила, как ледяное, острое прикосновение упирается ей в горло — палочка, вдавленная в кожу с той же самой, лёгкой небрежностью, с какой Беллатриса касалась всего вокруг.

Де Ниль резко обернулась. Из густой, кровавой тьмы коридора соткалась ещё одна фигура — высокая, безупречно одетая, с холодными, пронзительными глазами, устремлёнными прямо на неё, — и с каждым его шагом кровавая вода под ногами будто расступалась, обнажая под собой каменный пол, испещрённый тёмными, засохшими пятнами.

— Что ж, — произнёс Том, и голос его прозвучал вкрадчиво, почти ласково, разрезая тишину, — полагаю, ты уже наигралась в свою маленькую игру, Александра.

Дыхание застряло где-то в горле. Он знал её настоящее имя.

— Пора наконец показать, кто ты есть на самом деле, — продолжил он, медленно приближаясь сквозь алую, бурлящую воду, и с каждым его шагом Александра отступала назад, пока не упёрлась спиной в холодную стену, — не так ли... Зеркальце?

Он произнёс это прозвище с той же издевательской, ледяной насмешкой, что и Сириус когда-то — с той же самой интонацией, но теперь звучавшей не тепло, а как приговор... насмешка над самой возможностью тепла в этом мире, — и де Ниль, не в силах больше сдержать рвущийся из груди крик.

Она резко распахнула глаза. За окном спальни старосты Когтеврана мягко разгорался нежный, розовато-золотистый рассвет, а где-то за высокими стёклами весело перекликались первые, ранние птицы, приветствуя обычное, безмятежное утро.

Женевьева — потому что сейчас, здесь, в этой залитой солнцем комнате, она вновь была именно Женевьевой, — медленно села на кровати, оглядывая совершенно обычную, ничем не потревоженную обстановку: сухой каменный пол, аккуратно расставленные книги на столе, привычный утренний свет, льющийся сквозь занавешенные окна.

Постельное бельё под ней сбилось в тугой, влажный от пота комок, ладони мелко подрагивали, а сердце всё ещё колотилось где-то в самом горле — бешеным, паническим ритмом, никак не желавшим униматься даже сейчас, при виде совершенно мирного, солнечного утра. Она опустила взгляд на собственные руки — сухие, чистые, без единого следа того, что мгновение назад казалось таким пугающе, отвратительно реальным, — и медленно, судорожно выдохнула, силясь унять предательскую дрожь в пальцах.

Это был всего лишь сон. Но кошмары не отступали. Ночь за ночью повторялось одно и то же — тёмная, поднимающаяся вода, беспомощные, застывшие крики, знакомые лица, гаснущие одно за другим в зелёных вспышках, — и с каждым разом сон становился всё отчётливее, всё мучительнее, будто сама память настойчиво отказывалась стирать пережитый ужас.

На этот раз всё было почти так же, как прежде, — тёмный, залитый водой коридор, тени, дрожащие в неровном свете факелов, далёкий, пронзительный смех Беллатрисы, — но в эту ночь Александра не смогла даже отвернуться, не смогла отступить. Она стояла посреди коридора, по колено в уже привычной, тёплой, липкой крови, а вокруг неё, один за другим, безмолвно падали знакомые тела — Сириус, Лили, Джеймс, Ремус, Эван, Регулус, — и когда последний из них коснулся кровавой воды, Беллатриса, соткавшись из темноты позади неё, тихо рассмеялась ей прямо в ухо.

— Твоя очередь, дорогая.

Де Ниль резко обернулась, но не успела произнести ни слова — зелёная вспышка ударила ей прямо в грудь, и весь мир вокруг вдруг обрушился в мгновенную, абсолютную темноту, лишённую боли, лишённую всякого ощущения, кроме одного лишь, оглушительного, беспощадного осознания.

Это конец.

Второй голос — холодный, вкрадчивый, донёсшийся будто из самой этой темноты, — произнёс что-то, чего она уже не успела разобрать, прежде чем...

— А-а-а!

Александра резко села на кровати, задыхаясь, будто действительно только что вынырнула из-под толщи ледяной воды. Сердце колотилось так яростно, что казалось, вот-вот проломит рёбра, а по вискам стекали крупные капли холодного пота. Она долго сидела неподвижно, обхватив колени руками, силясь унять эту предательскую, необоримую дрожь, — а затем, поняв, что заснуть снова этой ночью уже не удастся, поднялась с кровати.

Комната погружалась в предутренние сумерки — то время, когда даже замок ещё не успел проснуться, когда единственными звуками остаются тихий скрип половиц да далёкое, едва слышное уханье совы за окном.

Её взгляд упал на спинку стула у окна, где, забытая ещё несколько недель назад, висела чужая, случайно прихваченная мантия — тёмно-зелёная, с серебряной окантовкой, слизеринских цветов, — которую она подобрала однажды после совместной тренировки, перепутав со своей собственной в суматохе сборов, да так и не удосужилась вернуть.

Повинуясь какому-то смутному, необъяснимому порыву, Александра облачилась в неё — плотная, тёплая ткань неожиданно успокаивающе легла на плечи, — а затем, всё ещё в собственном, неизменённом облике, подошла к высокому зеркалу в углу комнаты. Она не собиралась ни за кем наблюдать. Просто хотела ненадолго вырваться из этой давящей, бессонной тишины комнаты, вобравшей в себя слишком много кошмаров за последнюю неделю.

Она коснулась ладонью холодной поверхности стекла — и, вместо привычной ряби, отражение вдруг подёрнулось серебристым, мерцающим маревом, а в следующее мгновение она уже шагнула вперёд, ощутив под ногами не мягкий ковёр своей комнаты, а холодный, каменный пол пустого коридора Хогвартса. Де Ниль застыла на мгновение, удивлённая этим неожиданным, незапланированным путешествием.

Александра не заметила, как оказалась у дверей кабинета зельеварения, откуда доносился приглушённый гул голосов и характерное шипение кипящих котлов, — и, повинуясь любопытству, тихо приоткрыла дверь. Урок был в самом разгаре — судя по расставленным котлам и знакомым лицам, здесь занимался седьмой курс, объединённый, по обыкновению Слизнорта, сразу для двух факультетов: Слизерина и Гриффиндора.

Де Ниль остановилась на пороге, чувствуя странное, головокружительное узнавание при виде этой картины — Джеймс, что-то оживлённо обсуждающий с Сириусом за одним из котлов, Ремус, сосредоточенно нарезающий ингредиенты, Лили, придирчиво разглядывающая цвет своего зелья. Питер, сидевший чуть поодаль, вдруг поднял голову — и, заметив её в дверях, замер, вглядываясь в её лицо с тем самым, настороженным, почти испуганным выражением, что она уже подмечала за ним прежде. Его взгляд скользнул по её мантии, по незнакомому лицу.

Александра, впрочем, не стала задерживаться на этом — за одним из дальних столов, склонившись над медленно кипящим котлом с привычно сосредоточенным видом, сидел Северус. Она подошла ближе, останавливаясь у соседнего стола.

— Не помешаю?

Снегг поднял голову, и на лице его отразилось узнавание, смешанное с лёгким любопытством.

— Александра, — произнёс он, чуть склонив голову в приветствии. — Давно не виделись. Куда ты пропадала?
— Дела семьи, — уклончиво откликнулась она, присаживаясь рядом. — Что варите?
— Умиротворяющий бальзам. Слизнорт решил, что перед экзаменами нам всем не помешает освежить в памяти сложные составы.

Де Ниль, взглянув на пустующий котёл, поняла, что явилась без всякого зелья, которое можно было бы варить, — но Северус, заметив её замешательство, лишь молча подвинул к ней часть собственных ингредиентов.

— Хватит на двоих, — коротко произнёс он. Работай со мной, раз уж пришла без подготовки.

Они принялись за работу в почти привычном уже, слаженном молчании — Александра нарезала корень валерианы, а Северус тем временем следил за цветом с той же неизменной сосредоточенностью.

— Как продвигаются твои исследования насчёт кровной магии? — вдруг спросила она, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно более непринуждённо.

Снегг на мгновение оторвался от котла, взглянув на неё с лёгким удивлением.

— Продолжаю читать, что удаётся найти. Хотя большая часть действительно ценных источников по-прежнему заперта в Запретной секции или вовсе недоступна студентам.
— А что насчёт клятв, связывающих целые семьи? — осторожно продолжила де Ниль. — Ты рассказывал о защите, распространяющейся на весь род. Есть ли обратный вариант — клятва, что обязывает не отдельного человека, а целую фамилию?
— Ты имеешь в виду родовые клятвы верности? — уточнил он. — Такие существуют, хотя они куда более древние и куда более опасные, чем всё, о чём мы говорили прежде.
— Расскажи.

Северус на мгновение огляделся, будто проверяя, не прислушивается ли кто-то из соседних столов к их разговору, а затем, понизив голос, продолжил:

— Родовая клятва верности заключается не между двумя людьми напрямую, а между главой рода и тем, кому он присягает, — объяснил он. — В отличие от других клятвы, она автоматически распространяется на всех последующих членов семьи, рождённых после её заключения, — они наследуют обязательство вместе с кровью, даже не подозревая об этом до определённого момента.
— До какого момента? — тихо спросила Александра, чувствуя, как пальцы её невольно сжимаются вокруг рукояти ножа
— Обычно — до момента совершеннолетия, — ответил Северус, — либо до момента, когда магия сама решает, что человек готов принять на себя унаследованное обязательство.
— А что насчёт обычных? Не родовых, а... двусторонних.

Снегг на мгновение замер, явно заинтересованный этим вопросом куда сильнее предыдущего.

— Ты имеешь в виду взаимную защитную клятву, — уточнил он, слегка прищурившись. — Существует подобная разновидность, хотя встречается она крайне редко — и, признаться, я наткнулся на упоминание о ней совсем недавно, в одном из совсем уж редких, полузабытых трактатов.
— Так.
— В отличие от защитной клятвы, о которой я говорил тебе прежде, — начал он, невольно оживляясь тем самым увлечённым тоном, что появлялся у него всякий раз, стоило разговору коснуться действительно сложной магии, — эта разновидность связывает именно двух конкретных людей — причём связывает симметрично. Ни один из двоих впредь не сможет обратить сколько-нибудь значимое заклинание против другого. Это работает в обе стороны одновременно.

— И как же заключается подобная клятва? — тихо спросила де Ниль, чувствуя, как в голове её уже начинают складываться первые, пока ещё смутные очертания некой идеи.
— Через кровь обоих участников, смешанную в едином ритуале, — пояснил Северус. — Но что действительно занятно — для того, чтобы клятва вступила в силу, вовсе не обязательно, чтобы оба участника были полностью осведомлены об истинной природе того, что они заключают.

Александра резко подняла взгляд.

— То есть возможен обман?
— Именно, — подтвердил Снегг, понижая голос до едва слышного шёпота, явно наслаждаясь тем, с каким вниманием она ловит каждое его слово. — Магия в данном случае считывает не осознанное понимание сути ритуала, а сам факт добровольного участия и произнесённые формулировки. Если убедить человека, что он совершает нечто иное — скажем, простое дружеское скрепление доверия кровью, — но при этом произнести правильные, тщательно выверенные слова самому, связь всё равно установится в полную силу, причём для обеих сторон.

Де Ниль медленно кивнула, чувствуя, как сердце в груди начинает биться чуть быстрее — не от страха, а от азартного волнения, что охватывает человека, наконец нашедшего ответ на давно мучивший его вопрос.

— А формулировка? От неё, полагаю, зависит очень многое?
— Всё, — подтвердил Северус. — Чем точнее и шире прописаны условия — какие именно заклинания подпадают под запрет, при каких обстоятельствах, распространяется ли защита лишь на прямую атаку или на любую форму вреда, — тем надёжнее клятва и тем меньше остаётся лазеек для того, кто впоследствии захотел бы её нарушить.
— А есть ли какой-то видимый признак того, что клятва заключена? — как бы невзначай уточнила Александра. — Что-то, что подтверждало бы её действие?

Снегг на мгновение задумался.

— В большинстве описанных случаев — да, — ответил он. — На теле одного участника проявляется своего рода метка, обычно небольшая, малозаметная непосвящённому глазу, — знак, служащий одновременно доказательством клятвы и, по всей видимости, неким проводником самой магии, поддерживающим связь на протяжении всего времени её действия.

Она медленно кивнула, стараясь ничем не выдать того, с какой лихорадочной скоростью в голове её теперь выстраивался план — тщательный, детальный, требующий немалой предусмотрительности план, каждая деталь которого должна была быть продумана заранее, без единой лазейки, без единой возможности для другой стороны обратить магию в свою пользу.

— Занятно. Спасибо, что рассказал.
— Опять же — теория, — заметил Северус, вновь склоняясь над своим котлом. — Едва ли подобное когда-либо пригодится на практике.
— Едва ли, — эхом откликнулась Александра.

Остаток занятия она провела в непривычной, сосредоточенной тишине, механически нарезая ингредиенты и помешивая зелье, пока настоящие, куда более важные мысли выстраивались где-то в сознании — обрывки формулировок, условия, оговорки, всё...

Когда все подошло к концу, и студенты начали неспешно убирать котлы и разливать готовые зелья по флаконам под привычный гул голосов, наполнивший подземелье.

Де Ниль, закупорив последний флакон, повернулась к Северусу.

— Знаешь, что-то мне нехорошо. Пойду в гостиную, отлежусь немного.

Снегг окинул её быстрым, оценивающим взглядом, будто проверяя, действительно ли она выглядит нездоровой, а затем коротко кивнул.

— Хорошо. Возьми с собой немного бодроперцового, если станет хуже — на верхней полке моего шкафчика есть запасной флакон.
— Спасибо, — с искренней благодарностью откликнулась она, собирая вещи.

Она вышла из подземелий и, миновав несколько коридоров, свернула к тому месту на седьмом этаже, где за неприметным участком стены скрывалась Выручай-комната. Трижды пройдя мимо, тщательно сосредоточившись на нужном образе, она вошла внутрь, и уже спустя несколько минут вышла обратно в коридор — но уже в облике Женевьевы Розье, привычно светловолосой, с холодно-лиловыми глазами.

Спустившись во двор, она заметила Барти и Регулуса, устроившихся на невысокой каменной ограде неподалёку от главного входа, — оба о чём-то негромко переговаривались, наслаждаясь редким весенним солнцем.

Крауч, завидев её издалека, тут же вскинул руку в приветственном жесте, сопроводив его характерной, лукавой ухмылкой.

— Розье! Явилась наконец из своих бесконечных библиотечных дебрей.
— Барти, — с лёгкой улыбкой откликнулась она, подходя ближе, а затем перевела взгляд на Блэка. — Регулус.
— Жени, — тепло произнёс он, и в глазах его, как всегда при виде неё, мелькнуло то самое, тепло.
— Регулус, нужно поговорить. Можно украсть тебя на пару минут?

Барти тут же выпрямился, изобразив притворную обиду.

— Между нами нет секретов, Розье, — заявил он, скрестив руки на груди. — Говори здесь.

Женевьева на мгновение перевела взгляд на него, затем снова на Регулуса — и, не найдя иного выхода, коротко кивнула.

— Хорошо, — тихо произнесла она, а затем, глядя прямо в глаза Блэка, без единой запинки, без малейшего колебания в голосе, спросила: — Регулус. Ты Пожиратель смерти?

Воздух вокруг них будто на мгновение застыл. Барти резко выпрямился, взгляд его метнулся к другу с плохо скрытой тревогой, а Регулус — побледнел, и всё его тело, мгновение назад расслабленное, вдруг натянулось, как струна.

— Что? — тихо переспросил он, хотя по глазам его было ясно: он прекрасно расслышал вопрос с первого раза.
— Ты меня слышал, — спокойно, но твёрдо повторила Женевьева.

Блэк долго молчал, разглядывая её лицо с тем самым, застывшим, будто окаменевшим выражением. Только тяжёлая, изнуряющая усталость человека, слишком долго носившего в себе непосильную тайну.

— Не здесь, — наконец произнёс он, и голос его прозвучал глухо, надтреснуто. — Идём.

Он поднялся с ограды, коротко кивнув Барти, который, к удивлению Женевьевы, не стал больше отшучиваться, — лишь молча последовал за ними, храня непривычное для себя молчание.

Они шли молча через территорию школы, минуя редких прогуливающихся студентов, пока не оказались у самой кромки Чёрного озера — того самого места, где месяцами раньше она сидела с Сириусом и Ремусом, обсуждая свои первые подозрения насчёт Питера. Сейчас здесь было пусто — лишь тихий плеск воды да мягкий, весенний ветер, шелестящий в прибрежных камышах. Регулус остановился, глядя на воду, и долго молчал, будто собираясь с силами.

— Да, — наконец произнёс он, не оборачиваясь. — Я Пожиратель смерти.

Женевьева замерла, хотя, признаться, уже знала этот ответ заранее — знала его с той самой ночи, когда впервые увидела метку на предплечье Барти. Но услышать это подтверждение вслух, из уст самого Регулуса, оказалось куда тяжелее, чем она предполагала.

Крауч, стоявший чуть поодаль, наконец нарушил молчание.

— Розье, послушай, — начал он куда серьёзнее обычного, — это не то, что ты думаешь. Мы не...
— Барти, — тихо, но твёрдо оборвал его Регулус, и тот замолчал, хотя явно хотел сказать что-то ещё.

Блэк наконец обернулся, и в его серых глазах отразилась та же тяжесть, что Розье уже видела прежде — тяжесть человека, вынужденного нести груз решения, принятого задолго до того, как он успел до конца осознать все его последствия.

— Я не жду, что ты поймёшь, — тихо произнёс он. — Или простишь. Но это правда. И я не буду больше тебе лгать.

Женевьева долго молчала, глядя на него, — а затем, собравшись с духом, задала вопрос, что мучил её с той самой ночи, когда Беллатриса впервые появилась в её спальне.

— Твои чувства ко мне, — медленно, тщательно подбирая слова, произнесла она, — они настоящие? Или всё это... часть чего-то большего? Часть того, что Тёмный Лорд предложил тебе жениться, а ты вместо этого выбрал меня, потому что так было удобнее?
— Откуда ты...
— Не важно откуда. Важно, правда ли это.

Он долго смотрел на неё, и в глазах его, вопреки всей его привычной сдержанности, вдруг вспыхнуло нечто настолько яростное, настолько отчаянно искреннее, что она невольно затаила дыхание. Регулус шагнул ближе, и в этом движении не было ни капли прежней осторожности.

— Да, я говорил с Беллатрисой. Да, я не хотел жениться на той, кого выбрал для меня Тёмный Лорд. Но не потому, что мне нужна была просто удобная замена. А потому что я не мог представить рядом с собой кого-то, кроме тебя. Ещё до всех этих разговоров, ещё до того, как матушка вообще заговорила о браке.

Барти, стоявший неподалёку, тихо кашлянул, явно ощущая себя неуместным свидетелем этого разговора, но не решаясь уйти.

— Регулус, — тихо произнесла Женевьева, чувствуя, как решимость в груди её начинает медленно таять под напором этой неожиданной, отчаянной искренности.

— Спроси меня что угодно, — тихо, но твёрдо продолжил он, — усомнись в чём угодно другом. Но не в этом. Это единственное, в чём я никогда себе не лгал.

Розье долго смотрела на него, вглядываясь в его лицо — напряжённое, открытое, лишённое привычной аристократической маски, — и в какой-то момент поняла, что верит ему. Не потому, что была абсолютно уверена в правильности этой веры, а потому, что в его взгляде читалось нечто, что невозможно было подделать, — та самая, беззащитная искренность, что человек показывает лишь однажды, поставив на кон всё, что у него есть.

— Хорошо, — тихо произнесла она.
— Хорошо? — переспросил он, всё ещё напряжённо всматриваясь в её лицо.
— Мне нужно время, — честно ответила она. — Осмыслить это. Всё это. Но... я тебе верю. По крайней мере, в этом.

Регулус тихо, судорожно выдохнул, будто до этого момента не позволял себе даже дышать полной грудью, и, шагнув ещё ближе, осторожно взял её ладонь в свою. Барти, наблюдавший за этой сценой с непривычной для себя серьёзностью, наконец нарушил повисшую тишину.

— Что ж, — заметил он, хотя голос его звучал куда мягче обычного, — рад, что вы двое разобрались. Признаться, ещё немного этой драмы, и я бы утопился в этом озере от избытка чувств.