Гарри Поттер и наследие де Ниль: Шёпот отражений

Февраль начался с розы. Розье обнаружила её на своём столе поутру первого числа — одну-единственную, глубокого бордового оттенка, с шипами, аккуратно срезанными так, чтобы не поранить пальцы, перевязанную тонкой серебряной лентой. К стеблю крепилась крошечная карточка, исписанная убористым, аккуратным почерком, который она уже без труда узнавала.

«Бордовый — цвет, который редко замечают среди более ярких оттенков. Но именно в нём, если приглядеться, скрыта самая глубокая, самая стойкая красота. — Р.»

Она долго держала записку в руках, чувствуя, как что-то тёплое и одновременно тревожное разливается в груди, а затем бережно вложила её между страницами дневника — туда, где, как она уже начинала подозревать, вскоре предстояло скопиться немалой коллекции подобных карточек. И не ошиблась.

На следующий день на её столе появился уже целый маленький букет — белые лилии, перемежающиеся веточками остролиста, всё ещё хранящими на себе крошечные капли утренней росы.

«Лилии говорят о чистоте помыслов. Остролист — о защите. Полагаю, оба этих качества сейчас нужны тебе куда больше, чем красивые слова. — Р.»

Затем последовали фиалки — скромные, но невероятно ароматные, источавшие тонкий, чуть пряный запах, наполнявший всю комнату задолго до того, как она успевала их заметить.

«Фиалки цветут даже в тени, где, казалось бы, ничто не должно выживать. Восхищаюсь тем, как ты умеешь находить свет там, где его почти нет. — Р.»

Каждое утро в её комнате появлялся новый цветок — то нежно-розовый шиповник, то тёмно-фиолетовый ирис, то хрупкие, будто выточенные из льда подснежники, каким-то чудом раздобытые посреди зимы, — и каждый раз к букету прилагалась записка, короткая, но неизменно точная, будто он тщательно обдумывал каждое слово задолго до того, как доверить его перу.

Как именно эти цветы попадали в запертую комнату старосты Когтеврана, Женевьева могла лишь догадываться, — очевидно, кто-то из домовых эльфов, хорошо знакомых со старинными семьями вроде Блэков, охотно соглашался помочь юному господину в столь деликатном деле.

Однажды, впрочем, Регулус явился лично. Она как раз спускалась в общую гостиную Когтеврана, когда у самого портрета с загадкой, охранявшего вход, обнаружила его — прислонившегося к каменной стене с видом человека, точно рассчитавшего момент её появления.

— Регулус? — удивлённо воскликнула она. — Как ты вообще узнал пароль?
— У меня свои источники, — с лёгкой, загадочной улыбкой откликнулся он, протягивая ей небольшой, но искусно перевязанный букет тёмно-синих гиацинтов. — Хотел вручить этот лично. Домовики, конечно, справляются исправно, но некоторые вещи, полагаю, следует делать самому.

Розье приняла цветы, чувствуя, как их сладковатый, чуть терпкий аромат окутывает её с головой.

— Гиацинты означают искренность, — тихо пояснил он, наблюдая за тем, как она подносит букет к лицу. — Хотел, чтобы ты знала — за всеми этими цветами, что бы ты обо мне ни подумала, стоит нечто вполне настоящее.
— Я и не сомневалась, — так же тихо откликнулась она, и несколько долгих мгновений оба просто стояли друг напротив друга в полутёмном коридоре, не находя нужды нарушать это тёплое, наполненное смыслом молчание.

Спустя неделю на её столе появилась уже не цветочная, а куда более впечатляющая коробка — обтянутая тёмным бархатом, перевязанная той же серебристой лентой, что сопровождала первую розу. Внутри, на подушечке из плотного шёлка, покоилось изящное серебряное колье с одним-единственным крупным аметистом, огранённым так искусно, что камень, казалось, светился собственным, внутренним светом.

«Аметист, по легенде, дарует ясность разума и защищает от дурного влияния. Хотя, признаться, куда больше меня заботило, насколько он подойдёт к цвету твоих глаз, когда ты сердишься на очередную выходку Мародёров. — Р.»

Женевьева невольно рассмеялась вслух, впервые за долгое время ощутив совершенно детскую, беспричинную радость, а затем, ещё раз перечитав записку, бережно застегнула колье на шее, разглядывая своё отражение в зеркале с непривычным, тёплым удивлением.

Регулус, впрочем, не ограничился одним лишь колье. За февраль в её шкатулке успели скопиться серьги с крошечными сапфирами, тонкий, изящно выкованный браслет с гравировкой в виде переплетающихся лоз, и, наконец, платье — глубокого изумрудного оттенка, сшитое явно на заказ, с безупречной посадкой по фигуре, будто он каким-то образом успел изучить каждую деталь её силуэта задолго до того, как решился преподнести подобный подарок.

«Знаю, что подобный подарок может показаться чрезмерным. Но я хотел, чтобы у тебя было хоть что-то по-настоящему прекрасное для встречи весны — раз уж сама весна, кажется, не торопится явиться вовремя. — Р.»

Впрочем, не все дни февраля были заняты цветами и подарками — жизнь Розье, как и прежде, оставалась плотно спрессована между обязанностями старосты, тренировками команды Когтеврана и всё более крепнущей дружбой с гриффиндорской компанией, хотя теперь, стоило признать, все эти привычные заботы отступали на второй план всякий раз, стоило ей заметить очередной букет на своём столе.

— Ты сегодня улыбаешься уже третий раз за это утро, — со смехом заметила Лили, догнав её в коридоре по пути на завтрак. — Это точно связано с очередным букетом?
— Не понимаю, о чём ты, — с деланой невозмутимостью откликнулась Женевьева, хотя щёки её предательски порозовели.
— Ну конечно, — фыркнула Эван. — Весь Когтевран уже гудит о таинственном поклоннике, а ты делаешь вид, что ничего не знаешь.

Из-за поворота коридора, направляясь, судя по всему, в сторону Большого зала, показались Сириус и Джеймс — и Сириус, уловив обрывок разговора, тут же встрепенулся, подстраиваясь под их шаг.

— Что за поклонник? — тут же встрял он. — Зеркальце, признавайся, кто он? Мне нужно знать, стоит ли готовить дуэльные перчатки.
— Никто, — твёрдо отрезала Розье, хотя уголки её губ предательски дрогнули.
— «Никто» обычно не присылает цветов каждое утро, — заметил Поттер, подмигнув Блэку.
— Может, это Слизнорт, — с самым серьёзным видом предположил Сириус. — Решил задобрить лучшую ученицу перед экзаменами.
— Или Флитвик, — со смехом подхватил Джеймс. — У маленького профессора, говорят, весьма романтичная душа.

Женевьева закатила глаза, отказываясь развивать эту тему дальше, но настроение от этой лёгкой, привычной перепалки заметно поднялось — идти с ними бок о бок по коридору, обмениваясь колкостями, к которым она успела так крепко привязаться за последние месяцы, оставалось неизменной отрадой среди прочих забот, даже если факультетская принадлежность и не позволяла им делить один и тот же стол за завтраком.

У самого входа в Большой зал их пути разошлись — Сириус, Джеймс, Лили направились к длинному, шумному столу под алыми знамёнами, а Розье, обменявшись с ними последними шутками, свернула к своему собственному факультету.

— Не забудь рассказать мне, если поклонник наконец объявится официально, — со смехом бросила Эван напоследок.
— Первой узнаешь, — пообещала Женевьева, хотя в глубине души уже прекрасно знала ответ на этот шутливый вопрос — просто пока не готова была произнести его вслух даже самой себе.

Тренировки команды Когтеврана между тем продолжались с прежней интенсивностью — матч со Слизерином неумолимо приближался, и Розье, несмотря на все прочие заботы, ни разу не позволила себе пропустить ни одной вечерней разминки.

— Разворот чуть шире, — командовала она с воздуха одному из охотников. — Помни, тебе нужно уйти от преследования, а не влететь прямо в загонщика противника!

Мариэтта, паря неподалёку, одобрительно кивнула.

— Кажется, впервые за год у нас реальные шансы на победу, — заметила она с довольной улыбкой.

Обязанности старосты также никуда не исчезали — по средам она по-прежнему патрулировала коридоры вместе с Эдмундом Кэрроу, а по выходным разбирала бесконечные жалобы младшекурсников на несправедливо, по их мнению, распределённые баллы.

С братом их французские беседы в укромном уголке библиотеки продолжались с прежним теплом.

— Regulus t'envoie des fleurs tous les jours, à ce qu'on dit, — заметил однажды Эван с лукавой усмешкой, откладывая учебник по зельеварению. ~Регулус, говорят, присылает тебе цветы каждый день.
— Les nouvelles vont vite, — со вздохом откликнулась Женевьева. ~Слухи распространяются быстро.
— C'est Poudlard, — пожал плечами Розье. — Ici, tout le monde sait tout sur tout le monde. ~Это же Хогвартс. Здесь все всё про всех знают.
— Et toi, qu'en penses-tu? — с любопытством спросила она. ~А ты сам что об этом думаешь?

Эван на мгновение задумался, и лицо его, обычно такое открытое, приобрело чуть более серьёзное выражение.

— Je pense que Regulus est quelqu'un de bien, — наконец сказал он. — Même si sa famille... enfin, tu comprends. ~Я думаю, Регулус хороший человек. Даже если его семья... ну, ты понимаешь.

Женевьева кивнула, вспоминая тот самый разговор в подслушанном через зеркало новогоднем застолье Блэков — холодную, расчётливую атмосферу, в которой Регулусу приходилось существовать день за днём.

С Барти же после того памятного, тяжёлого разговора установилась некая напряжённая, но всё же сохранившаяся вежливость — оба старательно избегали больше касаться той темы, хотя тень открывшейся правды продолжала незримо висеть между ними при каждой новой встрече.

— Опять цветочки от нашего капитана? — с усмешкой заметил он однажды, заметив у неё в руках очередной букет. — Кто бы мог подумать, что Регулус Блэк способен на подобную сентиментальность.
— Не начинай, Барти, — со вздохом откликнулась Розье, хотя в голосе её не было прежней теплоты, что омрачало теперь почти каждый их разговор.

Он лишь пожал плечами и, не став развивать тему дальше, отправился своей дорогой — оставив её наедине с тем самым тревожным, тяжёлым осадком, что теперь неизменно сопровождал любое напоминание об истинном облике его семьи.

Однажды в конце февраля Регулус, дождавшись её после патруля, предложил прогуляться вдоль озера, несмотря на пронизывающий, всё ещё зимний ветер.

— Замёрзнешь, — с сомнением заметила Женевьева, хотя уже потянулась за собственной мантией.
— У меня есть перчатки, — с лёгкой улыбкой откликнулся он, протягивая ей одну пару из собственного кармана — тёмно-зелёные, с искусной вышивкой.

Она надела их, не раздумывая, наслаждаясь теплом, всё ещё хранившимся в мягкой ткани, — и, к собственному запоздалому смущению, забыла вернуть их обратно, когда прогулка подошла к концу.

Спустя два дня подобная история повторилась — новая пара перчаток, столь же безупречно скроенных, вновь перекочевала в карман её мантии, а прежняя так и осталась лежать позабытой среди книг на её столе.

— Ты собираешь коллекцию моих перчаток, — со смехом заметил Регулус, обнаружив в очередной раз, что у него не осталось ни одной свободной пары.
— Прости, — виновато откликнулась Женевьева, — я правда не нарочно.
— Не извиняйся, — с тёплой улыбкой откликнулся он. — Мне определённо не жаль перчаток, если взамен я вижу тебя в тепле.

Однажды, впрочем, она забрала себе кое-что куда более личное — тяжёлое, отделанное серебром фамильное кольцо-печатку, которое Блэк, разгорячённый после особенно долгой квиддичной тренировки, снял и оставил на скамье трибуны, а Женевьева, случайно наткнувшись на него позже и унесла с собой, лишь дома осознав, что так и не вернула находку. Она долго вертела кольцо в пальцах тем же вечером, разглядывая искусную гравировку фамильного герба.

На следующий день, возвращая находку, она протянула кольцо со смущённой, чуть виноватой улыбкой.

— Кажется, я кое-что у тебя позаимствовала.

Регулус, приняв кольцо, на мгновение задержал взгляд на её ладони — куда дольше, чем того требовал простой обмен предметом, — а затем тихо произнёс:

— Оставь себе, если хочешь.
— Рег, это же фамильная реликвия, — удивлённо возразила она.
— Именно поэтому, — ответил он, и в этом коротком ответе было заключено куда больше смысла, чем он готов был облечь в более развёрнутые слова.

Женевьева ощутила, как сердце вновь застучало чаще, а февральский, промозглый воздух вокруг них будто наполнился той самой, уже привычной, тёплой тишиной, что неизменно сопровождала каждую их встречу в последние недели.

# Продолжение

— Именно поэтому, — тихо ответил он, и в этом коротком ответе было заключено куда больше смысла, чем он готов был облечь в более развёрнутые слова.

Женевьева ощутила, как сердце вновь застучало чаще, а февральский, промозглый воздух вокруг них будто наполнился той самой, уже привычной, тёплой тишиной, что неизменно сопровождала каждую их встречу в последние недели.

Несколькими днями позже, заглянув в библиотеку за очередной книгой по трансфигурации, она застала там Ремуса, склонившегося над стопкой пожелтевших от времени фолиантов с тем сосредоточенным, немного усталым видом, что неизменно появлялся у него в преддверии полнолуния.

— Жени! — воскликнул он, тут же поднимаясь ей навстречу, и она, как и заведено было между ними с самого начала их дружбы, крепко обняла его, ощущая привычное, братское тепло этого объятия, а затем коротко коснулась губами его щеки.
— Как самочувствие? — тихо спросила она, отстраняясь, но по-прежнему удерживая его за плечо.
— Бывало и хуже, — с лёгкой, чуть усталой улыбкой откликнулся он. — Спасибо, что спросила.
— Всегда, — просто ответила она, и Ремус, глядя на неё с той самой тёплой, безмолвной благодарностью, что не требовала лишних слов, вновь опустился за стол, приглашая её присоединиться.

Они проговорили ещё добрых полчаса, обсуждая предстоящие экзамены и последние сплетни о таинственном поклоннике, о котором, судя по всему, уже знал весь замок, — а затем, попрощавшись, Женевьева вышла из библиотеки, направляясь в сторону Большого зала, где, судя по доносившемуся шуму, уже собралась привычная гриффиндорская компания.

Блэк и Поттер, заметив её издалека, синхронно замахали руками, и она, ускорив шаг, крепко обняла обоих по очереди — сперва Джеймса, затем Сириуса, задержавшегося в объятиях чуть дольше положенного.

— Зеркальце, — с широкой, довольной улыбкой протянул он, отступая на полшага, но не выпуская её ладони из своей, — ты сегодня особенно сияешь.

Он вдруг замолчал на полуслове, задержав взгляд на её руке — на большом пальце, где непривычно крупным для женской ладони кольцом сидела тяжёлая серебряная печатка с фамильным гербом.

— Погоди, — медленно произнёс он, и в голосе его прозвучало что-то среднее между удивлением и настороженным узнаванием, — это же герб Блэков.

Розье невольно смутилась.

— Регулус оставил, — тихо пояснила она. — Случайно забыл его на трибуне, а потом сказал, чтобы я оставила себе.

Сириус долго молчал, глядя на кольцо с тем выражением, что ей прежде не доводилось видеть на его лице, — смесь горькой иронии и почти забытой, тщательно похороненной тоски.

— Забавно, — наконец произнёс он, и голос его прозвучал чуть тише обычного. — Я это кольцо помню с детства. Матушка обычно доставала его исключительно по особым случаям — свадьбы, помолвки, прочие торжественные глупости, которыми полнится жизнь приличной чистокровной семьи.

Он невесело усмехнулся, покачав головой.

— Не думал, что доживу до дня, когда увижу его на чужой руке, да ещё и добровольно отданным.
— Сириус, — тихо позвал Джеймс, явно уловив, как быстро меняется настроение друга.
— Всё в порядке, — тут же откликнулся Блэк, вновь нацепив привычную беспечную улыбку, хотя в глазах его ещё на мгновение задержалась та самая, тщательно скрываемая горечь. — Просто забавное совпадение, только и всего. Носи на здоровье, Зеркальце — тебе идёт куда больше, чем висело бы в фамильном сейфе.

Он легко подмигнул ей, возвращаясь к прежнему, беззаботному тону, но Женевьева ещё долго ощущала лёгкое, неясное беспокойство от того странного, мимолётного выражения, что промелькнуло на его лице при виде этого кольца, — беспокойство, которое ей только предстояло связать воедино со всем тем, что она уже знала о трагической участи старшего из братьев Блэк.

Регулус, показавшийся у входа в Большой зал в этот самый момент, замедлил шаг, наблюдая эту сцену — Сириус, всё ещё удерживающий её за руку, их непринуждённый, полный лёгкой, дружеской близости смех, — и что-то в его лице на мгновение застыло, будто он мысленно взвешивал увиденное, прежде чем позволить себе какую-либо реакцию.

Он не подошёл сразу. Лишь остановился чуть поодаль, наблюдая, как старший Блэк, отпустив наконец её руку, продолжает что-то оживлённо рассказывать, а Женевьева смеётся в ответ с той лёгкостью, что давалась ей теперь в компании гриффиндорцев так же естественно, как дыхание.

Когда она наконец заметила его и, попрощавшись с Мародёрами, направилась в его сторону, Регулус уже успел вернуть лицу привычную, невозмутимую сдержанность.

— Не помешал? — спросил он, и голос его прозвучал чуть суше обычного.
— Конечно нет, — с улыбкой откликнулась Розье, не заметив этой едва уловимой перемены. — Мы просто болтали.
— Вижу, — коротко ответил он, и в этом коротком слове проскользнула тень чего-то, что он явно не собирался озвучивать напрямую.

Взгляд его на мгновение опустился к её руке, всё ещё украшенной его собственным кольцом, и что-то в его лице чуть смягчилось — тревога, вызванная недавней сценой с братом, отступила перед этим простым, но красноречивым подтверждением: что бы ни связывало её с Сириусом, кольцо оставалось на её пальце, а не на его.

— Ты всё ещё носишь его, — тихо заметил он, кивком указав.
— Разумеется, — с лёгкой улыбкой откликнулась Женевьева. — Ты же сам сказал оставить себе.
— Сказал, — подтвердил он, и в его голосе, вопреки недавней сдержанности, вновь появилась та самая, тщательно оберегаемая теплота. — Просто рад, что ты не передумала.

Они пошли рядом по коридору в сторону кабинета зельеварения, и разговор, обычно лёгкий и непринуждённый, теперь тянулся чуть более вязко, чем всегда, — Регулус отвечал чуть более сдержанно, чуть более коротко, а взгляд его то и дело задерживался на её лице с тем самым, слегка настороженным выражением, какого она прежде за ним не замечала.

— Ты сегодня какой-то другой, — наконец заметила она, останавливаясь у поворота коридора и внимательно вглядываясь в его лицо. — Всё в порядке?

Регулус на мгновение замялся, будто взвешивая, стоит ли облекать в слова то, что явно тревожило его последние несколько минут, а затем произнёс, тщательно подбирая тон, чтобы тот прозвучал как можно более безразлично:

— Просто заметил, что вы с Блэком, кажется, стали особенно близки в последнее время.

Женевьева удивлённо приподняла брови.

— Мы дружим, — просто ответила она. — Он, Джеймс, Ремус, Лили — с ними легко, они смешат меня, когда день выдаётся особенно тяжёлым.
— Разумеется, — коротко откликнулся он, но что-то в его голосе всё же выдавало то, что он старательно пытался скрыть, — лёгкая, едва уловимая напряжённость, будто ему стоило определённого усилия оставаться внешне спокойным.

Розье, уловив эту перемену, шагнула чуть ближе, вглядываясь в его лицо с искренним беспокойством.

— Регулус, — тихо позвала она, — если тебя что-то тревожит, просто скажи.

Он долго молчал, будто на мгновение позволив себе задуматься, стоит ли действительно произнести вслух то, что теснилось где-то глубоко внутри, — а затем лишь покачал головой, вновь обретая привычную, аристократическую сдержанность.

— Всё в порядке, — тихо произнёс он. — Прости. Не стоило вообще говорить об этом.

Женевьева ещё некоторое время внимательно смотрела на него, чувствуя, что за этим коротким, уклончивым ответом скрывается нечто куда более значительное, чем он готов был показать, — но не стала настаивать, лишь коснулась его руки лёгким, ободряющим жестом.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Но я рядом, если захочешь поговорить.

Регулус коротко кивнул, и по его лицу пробежала едва заметная, благодарная тень улыбки, хотя тревога в его серых глазах так до конца и не рассеялась.

Комната Розье к концу февраля начала напоминать небольшую оранжерею — бордовые розы соседствовали с давно увядшими, но так и не выброшенными фиалками, аромат гиацинтов смешивался с терпким, пряным запахом остролиста, а на подоконнике, специально расчищенном под эту цель, выстроился уже целый ряд ваз, хранивших свидетельства щедрости Регулуса Блэка.

Она как раз вернулась с вечернего патруля — их совместное дежурство по средам давно превратилось в негласный, драгоценный ритуал, — когда Регулус, вместо того чтобы, как обычно, проводить её до самого поворота к гостиной Когтеврана, вдруг остановился чуть раньше, у полутёмной ниши, освещённой лишь тусклым светом одинокого факела.

— Женевьева, — тихо позвал он, и в голосе его прозвучало нечто непривычно взволнованное, будто он тщательно готовил эти слова заранее, но теперь, стоя перед ней, вдруг растерял всю прежнюю уверенность.
— Да? — откликнулась она, останавливаясь и с любопытством глядя на него.

Он на мгновение замялся, поправляя манжету мантии тем же нервным, отточенным движением, что выдавало в нём куда большее волнение, чем позволяла заметить его обычная сдержанность.

— Через несколько недель, — начал он, тщательно подбирая слова, — состоится свадьба моей кузины, Нарциссы, и Люциуса Малфоя. Событие, признаться, будет весьма пышным — соберётся едва ли не половина чистокровного общества Британии.
— Звучит впечатляюще, — заметила Женевьева, всё ещё не до конца понимая, к чему он клонит.
— Я бы хотел, — продолжил Регулус, и голос его, несмотря на всю тщательно выверенную аристократическую сдержанность, чуть дрогнул на этом самом месте, — чтобы ты пошла туда со мной. Не просто в качестве гостьи — а в качестве моей спутницы.

Розье замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар, а морозный воздух ниши вдруг наполняется той самой густой, почти осязаемой тишиной, что неизменно повисала между ними в подобные моменты.

— Регулус... — тихо начала она.
— Знаю, это серьёзный шаг, — поспешно перебил он, будто опасаясь, что она откажет прежде, чем он успеет договорить. — Появиться вместе на подобном мероприятии — значит объявить о своих намерениях всему нашему обществу, причём отнюдь не в скромных, приватных выражениях. Матушка наверняка будет присутствовать, как и большая часть родни — люди, чьё мнение, признаюсь, значит для меня куда меньше, чем твоё собственное.

Он на мгновение опустил взгляд, будто собираясь с духом, а затем вновь посмотрел ей прямо в глаза — серьёзно, открыто, без единой тени привычной осторожности.

— Я не приглашал бы тебя, если бы не был уверен в собственных чувствах, — тихо произнёс он. — Женевьева, эти цветы, эти месяцы... я не хочу больше притворяться, что для меня это лишь дружеская привязанность. Ты стала для меня чем-то куда более значимым, чем я готов был признать даже самому себе ещё несколько месяцев назад.

Розье почувствовала, как к глазам подступает необъяснимое, тёплое волнение — то самое чувство, что копилось в ней месяц за месяцем, с каждым новым цветком, с каждой короткой запиской, с каждым тёплым, внимательным взглядом, — и, не найдя в себе сил облечь ответ в столь же изысканные, тщательно продуманные слова, она лишь тихо произнесла:

— Да. Я пойду с тобой.

Лицо Регулуса на мгновение озарилось таким искренним, таким неприкрытым облегчением, что вся его привычная аристократическая невозмутимость на миг попросту растворилась без следа, обнажив куда более юное, куда более уязвимое выражение, чем то, что он позволял себе показывать окружающим.

— Спасибо, — тихо произнёс он, а затем, будто повинуясь порыву, которому не в силах был противиться, бережно взял её ладонь в свою.

Он на мгновение задержал взгляд на её пальцах, украшенных фамильным кольцом Блэков, а затем, склонившись, поднёс её руку к губам, коснувшись поцелуем костяшек пальцев — медленно, почти благоговейно, будто она была самой драгоценной вещью, к которой ему только доводилось прикасаться.

Женевьева ощутила, как по коже пробегает лёгкая, тёплая дрожь, а дыхание на мгновение перехватило от одной лишь нежности этого простого, но невероятно красноречивого жеста.

— До завтра, — тихо произнёс Регулус, наконец выпрямляясь, хотя взгляд его так и остался прикованным к её лицу чуть дольше положенного.
— До завтра, — эхом откликнулась она, и голос её прозвучал непривычно тихо, будто всё ещё хранил отголосок того самого волнения, что охватило её всего мгновение назад.

Он развернулся и зашагал прочь по коридору, оставив её стоять в полутёмной нише — растерянную, взволнованную, но необычайно, необъяснимо счастливую.