Гарри Поттер и наследие де Ниль: Шёпот отражений

Александра вышла из гостиной Когтеврана, всё ещё в собственном, неизменённом облике — решение, продиктованное скорее необходимостью поберечь силы, чем осознанным желанием рисковать разоблачением, благо большая часть замка по-прежнему пустовала. Она не успела сделать и десяти шагов по коридору, как из-за поворота показалась знакомая, беспечно взъерошенная фигура.

— Эй, красотка, — окликнул её Сириус, привалившись плечом к каменной стене с тем самым, безошибочно узнаваемым видом, что предшествовал любой его попытке пофлиртовать с очередной незнакомкой. — Не подскажешь, где мне найти Женевьеву Розье? Я её всё утро ищу, а эта несносная девчонка как сквозь землю провалилась.

Де Ниль застыла на месте, ощутив, как внутри неё на мгновение всё похолодело.

Он не узнал её. Разумеется, не узнал — с чего бы ему узнавать лицо, которое он никогда прежде не видел, — но от этой мысли отчего-то стало не по себе куда сильнее, чем она ожидала. Странное, почти головокружительное чувство — стоять перед человеком, ставшим за последние месяцы почти родным, и осознавать, что для него она в этот момент абсолютно чужая.

— Она... — Александра на секунду замялась, поспешно возвращая голосу привычную ровность. — Она отправилась в Хогсмит. Хотела поужинать где-то там, кажется.

Блэк разочарованно вздохнул, взъерошив рукой и без того растрёпанные волосы.

— Вот незадача. А я как раз хотел утащить её на разведку кухонь — там, говорят, домовики испекли что-то невероятное на честь Нового года.

Он выпрямился, окинув де Ниль быстрым, но вполне доброжелательным взглядом — тем самым, каким одаривал, судя по всему, любую симпатичную девушку, оказавшуюся в поле его зрения, вне зависимости от факультета или степени знакомства.

— Спасибо, красотка, — беспечно бросил он, отталкиваясь от стены. — Век твой должник.

И, не дожидаясь ответа, зашагал прочь по коридору, насвистывая себе под нос какой-то беззаботный мотив, будто пятиминутный разговор с совершенно незнакомой девушкой был для него самым обыденным делом на свете.

Александра ещё некоторое время стояла неподвижно, глядя ему вслед, а затем, тряхнув головой, отгоняя странное, не до конца понятное ей самой чувство, поспешно вернулась в гостиную Когтеврана — забрать забытую на столе книгу.

Спустя несколько минут она вновь вышла в коридор, на этот раз направляясь в сторону библиотеки, — и почти сразу же заметила фигуру, поведение которой привлекло её внимание куда сильнее, чем недавняя встреча с Сириусом.

У поворота коридора, ведущего к лестницам, топтался Питер Петтигрю — но не с обычной своей суетливой, слегка неуклюжей манерой, а с чем-то куда более настороженным, почти хищным в облике. Он то и дело оглядывался через плечо, вглядывался в тени соседних коридоров, будто высматривал кого-то — или, быть может, убеждался, что поблизости никого нет, прежде чем сделать следующий шаг.

Александра замедлила шаг, укрывшись в тени ближайшей ниши, и некоторое время молча наблюдала за ним.

Питер поочерёдно заглянул в два пустующих класса, задержавшись в дверях каждого чуть дольше, чем того требовало простое любопытство, а затем, явно не найдя того, что искал, раздражённо поджал губы и двинулся дальше по коридору — уже куда быстрее, почти торопливо, будто опасаясь, что кто-то заметит его чрезмерный интерес к пустым, казалось бы, ничем не примечательным помещениям.

Де Ниль проводила его долгим, задумчивым взглядом, чувствуя, как в груди поднимается уже знакомое, тревожное узнавание — та самая крупица достоверного знания, почерпнутого из хроник давно минувшей войны, которую она носила в себе с самого начала этого путешествия. Петтигрю, снующий по опустевшим коридорам замка, высматривающий нечто в отсутствие свидетелей, старательно избегающий чужого внимания, — это было слишком, слишком похоже на то, каким она всегда представляла себе истинное лицо человека, предавшего впоследствии самых близких друзей.

Она не окликнула его. Не последовала за ним. Лишь ещё немного постояла в тени ниши, наблюдая, как его сутулая фигура скрывается за очередным поворотом коридора, а затем, тяжело вздохнув, отправилась своей дорогой — унося с собой очередное, тщательно спрятанное подозрение, которое, как она уже успела понять, предстояло держать при себе ещё очень, очень долго.

Но что-то в этом подозрении отчего-то не давало ей покоя сильнее обычного. Дойдя до собственной комнаты, Александра заперла дверь на два оборота ключа и почти сразу же опустилась на пол перед высоким зеркалом в углу, чувствуя, как внутри неё нарастает уже почти нестерпимое, тревожное любопытство. Она глубоко вдохнула, сосредотачиваясь, и медленно провела ладонью по гладкой поверхности стекла — жест, отматывающий Зазеркалье назад, к недавно увиденному образу.

Отражение подёрнулось знакомой серебристой рябью, и перед ней вновь возникла картина — на этот раз куда более отчётливая, чем позволяло беглое наблюдение в коридоре. Небольшой, полусгнивший грызун с мышиной, острой мордочкой пробирался сквозь щель в стене какого-то мрачного, плохо освещённого помещения — судя по грубой каменной кладке и застоявшемуся, тяжёлому воздуху, где-то далеко за пределами Хогвартса. Крыса замерла у порога комнаты, где несколько фигур в тёмных мантиях о чём-то тихо переговаривались, а затем, дождавшись момента, юркнула вперёд, обращаясь чем-то похожим на человеческую речь — тихую, торопливую, полную подобострастной готовности услужить.

Александра резко отдёрнула руку от зеркала, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота — не столько от самого зрелища, сколько от жуткого, леденящего кровь подтверждения того, что она и без того подозревала уже давно.

Она поднялась на ноги, ощущая, как решимость медленно, но верно берёт верх над первым потрясением. Черты её лица дрогнули, потекли, будто под порывом невидимого ветра, и уже через мгновение из зеркала на неё смотрела Женевьева Розье — спокойная, собранная, ничем не выдающая только что увиденного кошмара.

Она вышла из комнаты и направилась в сторону оживлённого гула голосов, доносившегося откуда-то с нижних этажей, — и вскоре обнаружила Сириуса и Джеймса, устроившихся в одной из уютных ниш у окна, увлечённых, судя по обрывкам разговора, оживлённым обсуждением последнего квиддичного матча.

— ...говорю тебе, если бы Кэрроу не свалился с метлы в последний момент, счёт был бы совершенно другим, — с горячностью доказывал Поттер, размахивая руками с той же самой азартной энергией, с какой обычно комментировал любую квиддичную стратегию.
— Или если бы твой загонщик научился хоть иногда попадать по бладжеру, а не по собственным игрокам, — со смехом парировал Блэк.

Розье незаметно приблизилась, и Сириус, заметив её первым, тут же расплылся в широкой, беспечной улыбке.

— А вот и Зеркальце, — заметил он. — Явилась как раз вовремя, чтобы рассудить наш спор.

Женевьева удивлённо приподняла бровь.

— Зеркальце?
— Новое прозвище, — с довольным видом пояснил Блэк, будто это было самой очевидной вещью на свете. — Решил на днях, что оно тебе подходит куда больше, чем скучное «Розье».
— С чего вдруг «зеркальце»? — с подозрением уточнила она, устраиваясь на подоконнике напротив.
— Ты вечно всё отражаешь острее, чем тебе говорят, — пожал плечами Сириус, — но никогда толком не поймёшь, что у тебя самой на уме. Как в зеркало смотришься — вроде видишь что-то, а на деле только своё же отражение улавливаешь.

— Мне не нравится, — заметила Розье, хотя губы её невольно дрогнули в намёке на улыбку.
— Приживётся, — с абсолютной уверенностью откликнулся Блэк. — Скажи Сохатому, что загонщики Гриффиндора порой путают своих игроков с чужими, Зеркальце.
— Не собираюсь встревать в ваши внутренние дрязги, — с лёгкой улыбкой откликнулась Женевьева. — У меня своих забот хватает.

Джеймс, завидев её, тут же слегка помрачнел, скрестив руки на груди с прежней, хотя уже не такой острой, настороженностью.

— Не ожидал увидеть тебя здесь в каникулы, — заметил он не самым любезным тоном. — Думал, ты предпочитаешь библиотеку компании живых людей.
— Даже у библиотек есть часы работы, Поттер, — невозмутимо парировала Розье. — Приходится иногда выбираться и в общество живых людей, как бы неприятно это ни звучало.

Сириус фыркнул, явно наслаждаясь этой короткой перепалкой.

— Кстати, — заметил он, — я тебя искал сегодня утром. Хотел утащить на кухню за какими-нибудь особенно преступными сладостями, но мне сказали, что ты умчалась в Хогсмит.
— Успела вернуться, — уклончиво откликнулась Женевьева.

Поттер некоторое время молча наблюдал за этим лёгким, непринуждённым обменом репликами, и что-то в его лице постепенно смягчалось — та привычная настороженность, с которой он неизменно относился к Розье, теперь уступала место скорее задумчивому, чем враждебному вниманию.

— Слышал, ты неплохо погоняла нашу команду по полю на прошлой тренировке, — вдруг заметил он, явно решив сменить тему на менее скользкую.
— Всего лишь напомнила, чьё время было забронировано, — с достоинством откликнулась Женевьева.
— Справедливо, — неожиданно легко согласился Джеймс, и в его голосе впервые за всё время их знакомства не прозвучало и намёка на привычную колкость. — Признаю, погорячился тогда.

Сириус, не удержавшись, присвистнул от удивления.

— Записываю дату и время, — заметил он с наигранной торжественностью. — Джеймс Поттер признаёт свою неправоту. Это войдёт в анналы истории.
— Заткнись, Бродяга, — беззлобно откликнулся Джеймс, но уголок его губ дрогнул в невольной улыбке.

Розье, наблюдая за этим обменом репликами, ощутила лёгкое, почти незаметное облегчение — та стена настороженной враждебности, что Поттер так упорно возводил между ними с самого начала учебного года, судя по всему, начинала понемногу давать трещину.

— Кстати, о квиддиче, — продолжил Джеймс, чуть подавшись вперёд с прежним, азартным блеском в глазах, — как тебе вообще удалось так быстро освоить ловлю снитча? Обычно на это уходят годы, а ты играешь без году неделя.
— Хорошая мотивация творит чудеса, — с лёгкой улыбкой отозвалась Женевьева, уклоняясь от прямого ответа.
— Или хороший капитан, который знает, как надавить в нужный момент, — со смехом добавил Сириус, за что тут же получил от неё лёгкий, но выразительный толчок локтем.
— Даже не надейся, что это сойдёт тебе с рук просто так, Блэк, — со смехом добавила она.
— Уже надеюсь, Зеркальце, — невозмутимо парировал он.

Разговор постепенно перетёк в куда более непринуждённое, дружеское русло — квиддич, предстоящие экзамены, планы на оставшиеся дни каникул, — и Джеймс, к собственному, кажется, удивлению, поймал себя на том, что уже давно не испытывает того острого, настороженного раздражения, что преследовало его при каждой встрече с Женевьевой Розье с самого начала учебного года.

Знакомство с Лили Эванс произошло почти случайно — спустя несколько дней после возвращения студентов с каникул, когда Женевьева, задержавшись в библиотеке за очередным эссе по зельеварению, оказалась за одним столом с рыжеволосой гриффиндоркой, деловито листавшей учебник по чарам.

Разговор, начавшийся с обмена парой вежливых фраз о сложности домашнего задания, неожиданно быстро перерос в оживлённую беседу — Лили оказалась остроумной, проницательной собеседницей с тем же острым, ироничным складом ума, что Розье уже успела оценить в Сириусе, только куда более сдержанным и взвешенным.

С этого дня их пути начали пересекаться всё чаще, и вскоре уже сложно было представить компанию Мародёров без рыжей гриффиндорки, идущей рядом с Джеймсом, и когтевранки, неизменно оказывающейся в центре очередной их авантюры.

Январь между тем продолжал свой стремительный, наполненный событиями бег. Дружба с гриффиндорской компанией крепла с каждым днём — совместные вылазки в Хогсмит, шутки над Слизнортом и МакГонагалл, долгие разговоры у камина в те редкие вечера, когда Женевьевой удавалось выкроить время между патрулями и тренировками.

Субботним вечером вся компания — Джеймс, Сириус, Ремус, Питер, Лили и Женевьева — устроилась за большим столом в «Трёх мётлах», обсуждая последние новости за кружками горячего сливочного пива, пока за окном мела метель.

— Слышали, что писали в утреннем «Пророке»? — заметила Эванс, отставляя кружку. — Ещё одно нападение в Уэльсе. Целую семью нашли мёртвой.
— Опять Пожиратели смерти, — мрачно откликнулся Поттер, и в его голосе прозвучала та неприкрытая, почти яростная неприязнь, что появлялась у него всякий раз, стоило разговору коснуться сторонников Тёмного Лорда. — Министерство делает вид, что контролирует ситуацию, а на деле люди продолжают гибнуть каждую неделю.

— Мой отец говорит, что скоро будет только хуже, — тихо добавил Люпин. — Что все, кто хоть немного отличается от так называемых чистокровных идеалов, окажутся в опасности.

Питер за столом заметно сжался, вцепившись пальцами в собственную кружку с такой силой, что костяшки побелели, и попытался, не слишком удачно, перевести взгляд куда-то в сторону, будто тема разговора внезапно стала ему чрезвычайно неприятна.

— Ненавижу этих трусов, — с горячностью произнёс Блэк, не заметив, впрочем, странной реакции друга. — Прячутся за масками, нападают на беззащитных людей, а сами небось разбегаются, стоит только настоящей опасности показаться на горизонте.
— Не все из них трусы, — тихо заметила Розье. — Некоторые из них куда сложнее, чем кажется со стороны.

За столом на мгновение повисло тяжёлое молчание, и лишь Петтигрю, воспользовавшись паузой, поспешно предложил сменить тему на что-то менее мрачное — предложение, которое остальные, не подозревая об истинных причинах подобной инициативы, охотно поддержали.

Развязка наступила в последние дни января. Возвращаясь поздним вечером из Хогсмита короткой, малоизвестной тропой через лес — вся компания, включая Эванс и Розье, решила устроить импровизированную вылазку за полночными сладостями, — они неожиданно наткнулись на одинокую фигуру, притаившуюся в тени деревьев неподалёку от границы школьных территорий.

— Кто здесь? — резко окликнул Поттер, выхватывая палочку.

Фигура дёрнулась, попытавшись скрыться в темноте, но Блэк, среагировав молниеносно, успел выкрикнуть обездвиживающее заклинание, заставившее незнакомца замереть посреди неоконченного движения.

— Люмос, — произнесла Женевьева, и яркий свет выхватил из темноты бледное, худое лицо мужчины в чёрной, изрядно потрёпанной мантии, с характерной, зловещей меткой, проступавшей на обнажённом предплечье.
— Игорь Каркаров, — тихо, потрясённо выдохнул Ремус, узнав лицо, неоднократно мелькавшее в разыскных объявлениях «Пророка» последних месяцев.

Дальнейшее произошло быстро — вызванные патронусом авроры прибыли на место в считаные минуты, а обездвиженный Каркаров, так и не успевший привести в исполнение то, что, судя по всему, замышлял неподалёку от школьных границ, был взят под стражу под изумлённые, взбудораженные разговоры всей компании. Питер в тот вечер, сославшись на головную боль, остался в замке.

Спустя два дня их лица красовались на первой полосе «Ежедневного пророка» — крупный заголовок гласил: «Хогвартские студенты задерживают опасного Пожирателя смерти», а под ним теснилась групповая колдография, на которой Поттер, Блэк, Люпин, Эванс и Розье, немного смущённые, но явно гордые собой, махали руками в объектив.

Известность, обрушившаяся на них после публикации, оказалась ошеломляющей. Но прежде чем добраться до этого дня, стоит вернуться немного назад — к первым дням после возвращения студентов с зимних каникул, когда жизнь Женевьевы, помимо крепнущей дружбы с гриффиндорской компанией, по-прежнему оставалась плотно занята обязанностями, которые сама эта дружба порой заставляла отодвигать на второй план. Она разрывалась между тремя настоящими жизнями сразу — часами утренних тренировок команды Когтеврана, для которой близящийся матч со Слизерином требовал всё больше и больше внимания, вечерними патрулями, отнимавшими у неё едва ли не половину свободного времени, и всё более частыми вылазками с Мародёрами и Лили, втягивавшими её в свой водоворот шуток и приключений.

Мариэтта уже не раз ворчала, что капитан появляется на поле с видом человека, толком не спавшего третью ночь подряд, а декан Когтеврана как-то заметила, что от старосты факультета ожидают чуть более пунктуального появления на дежурствах.

Собрание старост, назначенное в первую неделю после каникул, оказалось первым напоминанием о том, что праздничная суета всё же подошла к концу. Все четверо факультетов вновь собрались в привычном классе, чтобы согласовать новое расписание патрулей на грядущий семестр — и на этот раз, к всеобщему облегчению, обошлось без единой потасовки.

— Значит, по понедельникам и четвергам — Слизерин и Гриффиндор, по вторникам и пятницам — Когтевран и Пуффендуй, — подытожила Женевьева, делая последнюю пометку в расписании.
— Наконец-то без драк, — с лёгкой улыбкой заметил Регулус, задержавшись рядом с ней, пока остальные старосты постепенно расходились.
— Не сглазь, — со смехом откликнулась Розье, сворачивая свиток с расписанием.

Он проводил её взглядом чуть дольше положенного, и, когда она наконец подняла глаза, встретил его взгляд — тёплый, чуть смущённый, полный того самого, тщательно скрываемого чувства, которому он до сих пор не решался дать название даже наедине с собой.

— Как прошли твои каникулы? — вдруг спросил он, явно ища предлог продлить разговор. — Я слышал, ты не приезжала домой.
— Слишком много дел здесь, — уклончиво откликнулась Женевьева, чувствуя лёгкую неловкость под этим внимательным, изучающим взглядом.
— Жаль, — тихо сказал он. — Я надеялся... впрочем, неважно.
— Что надеялся? — с любопытством уточнила она.

Регулус на мгновение замялся, будто взвешивая, стоит ли договаривать, а затем лишь качнул головой с лёгкой, чуть натянутой улыбкой.

— Ничего особенного. Просто рад, что ты снова здесь.

Женевьева, ощутив себя слегка неуютно от этой явно недосказанной фразы, поспешила перевести разговор в более безопасное русло — расспросить о его собственных планах на предстоящий матч, — и Регулус, хотя явно заметил эту уклончивость, не стал настаивать, лишь спрятал очередную частичку своих чувств поглубже, туда, где они копились уже не первый месяц.

С Барти же вышел разговор совершенно иного толка. Они столкнулись в коридоре у входа в Большой зал несколькими днями позже — Крауч, закатывая рукав мантии, чтобы поправить съехавшие часы, на долю секунды обнажил предплечье, и Розье, оказавшаяся рядом, успела заметить то, что, судя по всему, он вовсе не так уж старательно скрывал: тёмный, извивающийся узор черепа со змеёй, выползающей изо рта, — Чёрную метку, безошибочно узнаваемую даже при беглом взгляде.

Она замерла, и Барти, поймав направление её взгляда, лишь неспешно закончил поправлять рукав, ничуть не смутившись.

— Увидела то, что не должна была, Розье? — с ленивой ухмылкой протянул он, явно ничуть не встревоженный.
— Барти, — тихо, но твёрдо произнесла Женевьева, отводя его в сторону, подальше от случайных ушей. — Это то, что я думаю?
— А что ты думаешь? — с наигранным любопытством поинтересовался он, скрестив руки на груди с видом человека, которому нечего скрывать.
— Метка, — прямо сказала она. — Ты принял метку.

Крауч демонстративно закатил рукав ещё раз, показывая ей клеймо целиком — с той же непринуждённостью, с какой иной похвастался бы новой мантией или дорогими часами.

— Принял, — с явной гордостью подтвердил он. — Ещё летом.

Розье ощутила, как внутри у неё всё похолодело от этой беспечной, почти хвастливой откровенности.

— И ты вот так просто в этом признаёшься? — тихо спросила она.
— А зачем скрывать? — искренне удивился Барти, вскинув бровь. — Ты хоть представляешь, что это значит для такой семьи, как моя? Мой отец, конечно, делает вид, что глубоко разочарован — вечно печётся о своей драгоценной министерской карьере, — но матушка... матушка гордится мной больше, чем когда-либо. — Он самодовольно улыбнулся. — Наконец-то я сделал что-то, что действительно имеет значение, а не просто очередную строчку в списке достижений, как мои оценки по трансфигурации.

— Это же... — начала было Женевьева, но он перебил её, не дав договорить.
— Это честь, Розье, — с прежней, нахальной уверенностью произнёс он. — Тёмный Лорд не принимает кого попало. Только тех, кто действительно способен что-то изменить. Тех, кто не боится взять судьбу магического мира в свои руки, пока Министерство продолжает делать вид, что ничего не происходит.

Розье почувствовала, как в груди закипает нечто среднее между яростью и отчаянием.

— И Эван тоже? — тихо спросила она, хотя уже знала ответ заранее.
— Разумеется, — с гордостью подтвердил Барти, будто речь шла об их совместном участии в квиддичной команде, а не в организации, повинной в бесчисленных убийствах. — Мы вместе решились этим летом. Плечом к плечу, как полагается.
— Это не игра, — резко произнесла Женевьева, чувствуя, как голос её невольно повышается. — Люди умирают, Барти. Целыми семьями.

Он лишь равнодушно пожал плечами, и в этом жесте не было и намёка на раскаяние — только холодная, отточенная уверенность, вложенная в него годами воспитания в семье, где подобные взгляды считались нормой.

— Слабые всегда умирают, Розье, — произнёс он с той небрежной жестокостью, что мгновенно напомнила ей, насколько глубоко чистокровная идеология успела пропитать даже самых близких ей людей в этом времени. — Так было всегда, так будет и дальше. Вопрос лишь в том, на чьей стороне окажешься ты сама, когда всё закончится.

— Я никогда не окажусь на этой стороне, — твёрдо ответила она, отступая на шаг.
Барти окинул её долгим, оценивающим взглядом, в котором на мгновение мелькнуло что-то похожее на сожаление — впрочем, тут же скрытое привычной, самоуверенной усмешкой.
— Жаль, — протянул он. — Ты неплохо вписалась бы в наши ряды. Впрочем, — добавил он, понижая голос до предупреждающего тона, — надеюсь, ты понимаешь, что об этом разговоре стоит забыть. Особенно в компании твоих новых гриффиндорских друзей.
— Не скажу, — процедила Женевьева, хотя каждое слово давалось ей теперь с куда большим трудом, чем прежде. — Но не потому, что ты меня об этом попросил.

Барти лишь усмехнулся в ответ, ничуть не обеспокоенный её очевидной враждебностью, и, небрежно поправив мантию, зашагал прочь по коридору с той же самодовольной лёгкостью, с какой обычно передвигался по школе, — будто только что не признался в принадлежности к организации убийц, а поделился очередной забавной сплетней. Женевьева ещё долго стояла неподвижно, глядя ему вслед, чувствуя, как рушится последний, наивный островок иллюзии о том, что зло в этом времени можно было бы удержать на безопасном, абстрактном расстоянии от людей, которых она успела полюбить.

Известность....

Известность, обрушившаяся на компанию Мародеров и Розье после публикации, оказалась ошеломляющей — студенты останавливали их в коридорах, требуя рассказать подробности, профессора то и дело интересовались самочувствием, а Слизнорт и вовсе пригласил всю компанию на торжественный чай в честь «выдающейся храбрости» — впрочем, за исключением Питера, о чьём отсутствии в тот вечер никто, кажется, толком и не задумался. Но Женевьева задумалась.

— Тебе не кажется странным, что его никогда не оказывается рядом именно в такие моменты? — тихо спросила она у Лили несколько дней спустя, когда они вдвоём устроились у камина в гостиной Когтеврана, куда Лили заглянула по случаю совместной подготовки к экзамену по зельеварению.

Лили, задумчиво покручивая в пальцах перо, некоторое время молчала, обдумывая услышанное.

— Я тоже об этом думала, — наконец призналась она. — Джеймс не замечает — он слишком предан всем троим сразу, чтобы видеть что-то плохое в ком-то из друзей. Но... — она понизила голос, — в последнее время Питер ведёт себя странно. Слишком нервно. Слишком уклончиво.
— Именно, — тихо согласилась Женевьева. — Может, стоит вместе поговорить с мальчиками?

С этого разговора началась их негласная, но весьма настойчивая кампания — Лили, пользуясь доверием Джеймса, осторожно, но неуклонно указывала ему на очередные странности в поведении друга, а Женевьева тем временем продолжала напоминать Сириусу и Ремусу о собственных, куда более ранних наблюдениях.

К концу января оба — и Сириус, и Ремус, а вскоре, хотя и с куда большей неохотой, даже сам Джеймс — начали украдкой, почти не признаваясь в этом даже друг другу, приглядываться к Петтигрю куда внимательнее прежнего, отмечая то мелкое, ускользающее беспокойство в его глазах, то странную, необъяснимую тягу исчезать в самые неподходящие моменты, — беспокойство, посеянное двумя девушками, медленно, но неотвратимо прорастало в каждом из них, обещая рано или поздно дать всходы, которых никто из четверых друзей пока не готов был признать.

Вечер выдался на удивление ясным — редкость для конца января, когда небо над Хогвартсом обычно затягивала плотная пелена облаков. Регулус предложил подняться в Астрономическую башню сразу после ужина, сославшись на то, что подобная ясность неба случается едва ли раз в месяц, и упускать её было бы преступлением против всякого уважения к звёздам.

Каменные ступени под ногами были ледяными даже сквозь подошвы ботинок, а с каждым витком винтовой лестницы воздух становился всё морознее, всё прозрачнее, будто сама башня возносила их куда-то за пределы обычного, земного холода.

Наконец они выбрались на открытую площадку, и у Розье на мгновение перехватило дыхание — не от высоты, а от открывшегося неба, бескрайнего, усыпанного таким количеством звёзд, что казалось, будто кто-то щедро рассыпал по чёрному бархату целую горсть драгоценных камней. Она устроилась на низком каменном парапете, кутаясь в тёплую мантию, а Блэк, встав чуть позади неё, указал куда-то в сторону северной части неба.

— Смотри, — тихо произнёс он, — вон там, чуть левее Большой Медведицы — видишь эту длинную, извилистую цепочку звёзд?

Женевьева послушно проследила взглядом за направлением его руки и различила петляющую линию тусклых, но отчётливо связанных друг с другом светил, обвивающую пространство между двумя более яркими созвездиями.

— Дракон, — почти благоговейно произнёс он. — Одно из древнейших созвездий, что знало человечество. По легенде, это тот самый дракон, что охранял золотые яблоки в саду Гесперид, — Геракл убил его в одном из своих подвигов, а Гера, покровительствовавшая чудовищу, вознесла его останки на небо в память о верной службе.
— Печальная история, — тихо заметила Розье, вглядываясь в извилистую линию звёзд. — Быть верным до самого конца — и всё равно погибнуть от руки героя.
— Может быть, — задумчиво откликнулся Регулус. — А может, и в этом есть своя, особая честь. Не каждому дано остаться на небе навечно, даже проиграв.

Она внимательно слушала, следя взглядом за каждым движением его руки, скользящей по тёмному, усыпанному звёздами полотну неба, — и вдруг, чуть правее, заметила ещё одно скопление светил: маленький, но необычайно яркий полукруг, будто чья-то невидимая рука начертила в небе изящный, драгоценный венец.

— А это что? — спросила она, указывая туда пальцем.

Блэк повернул голову, чтобы проследить за направлением её взгляда, — и в этот самый момент оказался неожиданно, почти невыносимо близко: его лицо в нескольких дюймах от её собственного, дыхание, срывающееся в морозный воздух едва заметным облачком пара, серые глаза, в которых отражался слабый, серебристый свет звёзд.

— Северная Корона, — тихо ответил он, хотя взгляд его, вопреки собственным словам, вовсе не устремился к небу.

Он смотрел на неё.

Розье замерла, чувствуя, как сердце внезапно и гулко застучало где-то в горле. Что-то в этом взгляде — задумчивом, тёплом, лишённом привычной, тщательно выверенной сдержанности — вдруг сделало воздух между ними густым, почти осязаемым, будто сама морозная тишина затаила дыхание в ожидании чего-то, что вот-вот должно было произойти.

Регулус едва заметно подался вперёд. Женевьева, не отрывая взгляда от его лица, ощутила, как всё внутри неё на мгновение замерло в странном, головокружительном предвкушении, — но он вдруг моргнул, будто очнувшись от собственных мыслей, и, чуть отстранившись, вновь поднял взгляд к небу, откашлявшись с явным, хотя и старательно скрываемым смущением.

— Венец Ариадны, — произнёс он чуть более быстро, чем требовалось. — Дионис подарил ей его на Наксосе, после того как Тесей её покинул, а после её смерти вознёс на небо в память о своей любви.
— Красивая легенда, — тихо откликнулась Розье, всё ещё чувствуя лёгкое, странное разочарование, смешанное с облегчением, — хотя и печальная. Быть покинутой тем, ради кого рискнула всем.
— Но обретшей взамен нечто, пожалуй, более постоянное, чем сама любовь смертного, — заметил Регулус, вновь обретая привычную, размеренную интонацию. — Звёзды не покидают.

Она не нашлась, что ответить, и некоторое время они просто молчали, глядя в бескрайнее, мерцающее небо, а морозный воздух между ними всё ещё хранил отголосок того мгновения, что едва не случилось несколькими минутами раньше.

Спустя какое-то время Женевьева поёжилась — холод, прежде почти незаметный за разговором, теперь настойчиво пробирался под мантию, заставляя пальцы неметь.

— Замёрзла, — не спросил, а скорее констатировал он, и, не дожидаясь ответа, принялся разматывать собственный шарф — тёмно-зелёный, с серебряной вышивкой герба Слизерина, — и бережно обернул его вокруг её шеи, тщательно заправляя концы так, чтобы холодный воздух больше не добирался до кожи.
— Тебе самому теперь холодно будет, — тихо запротестовала Розье, хотя пальцы её сами собой потянулись поправить мягкую, тёплую ткань.
— Переживу, — просто ответил он, и в этом коротком слове было столько спокойной, ненавязчивой заботы, что Женевьева ощутила, как внутри неё вновь разливается то самое, уже знакомое тепло.

Обратно в замок они спускались медленно, почти не разговаривая, — и это молчание, вопреки всякой логике, казалось куда более наполненным смыслом, чем самый долгий разговор. У поворота к башне Когтеврана Регулус остановился.

— Спокойной ночи, — тихо сказал он, и в его взгляде вновь мелькнуло то самое, тёплое, тщательно оберегаемое чувство.
— Спокойной ночи, — так же тихо откликнулась она, и ещё несколько мгновений оба стояли неподвижно, будто ни один не решался первым нарушить эту хрупкую, драгоценную тишину.

Наконец Женевьева, чуть улыбнувшись, развернулась и вошла в гостиную Когтеврана — всё ещё в его шарфе, пропитанном едва уловимым, свежим ароматом хвои и морозного воздуха.

Несколько шестикурсниц, устроившихся у камина с учебниками, разом подняли головы при её появлении, и по гостиной прокатился тихий, заинтересованный шёпоток.

— Это же слизеринские цвета... — прошептала одна из них, толкая соседку локтем.
— Неужели тот самый староста Слизерина? — так же тихо отозвалась другая.

Женевьева, сделав вид, что не замечает этих перешёптываний, лишь плотнее закуталась в шарф и поспешила в свою комнату, чувствуя, как щёки предательски теплеют — на этот раз определённо не от мороза.

Оказавшись наконец одна, она аккуратно сняла шарф и, вместо того чтобы убрать его в шкаф, повесила на раму зеркала в углу комнаты — туда, где могла видеть его, просыпаясь по утрам.

Она легла в постель, всё ещё ощущая на коже едва уловимый, тёплый отголосок этого вечера — звёздное небо, близость его лица, бережную заботу, с которой он укутывал её в собственный шарф. На губах её, уже почти во сне, сама собой расцвела тихая, безмятежная улыбка.