Гарри Поттер и наследие де Ниль: Шёпот отражений

Приглашение пришло за неделю до каникул — аккуратный конверт из плотной кремовой бумаги, скреплённый чёрной восковой печатью с фамильным гербом Блэков, вложенный в руки Женевьевы самим Регулусом после очередного патруля.

— Матушка настаивает на большом семейном приёме в канун Нового года, — сказал он, слегка смущённо пожимая плечами, будто извиняясь за собственную семью заранее. — Будут еще несколько древних родов. Мне бы хотелось, чтобы ты тоже была.
— Правда? — с искренним удивлением откликнулась Розье.
— Правда, — подтвердил он, и в его серых глазах мелькнуло нечто, что она уже научилась распознавать, — некая тщательно скрываемая надежда. — Эван и Барти тоже будут, так что тебе не придётся скучать в одиночестве среди чужих людей.

Позже, тем же вечером, Крауч подтвердил приглашение с куда меньшей деликатностью, поймав её в коридоре у библиотеки.

— Розье, — заявил он, плюхнувшись на скамью рядом с ней с видом человека, уже уверенного в положительном ответе, — надеюсь, ты понимаешь, что отказ от приёма у Блэков будет расценён как личное оскорбление половины чистокровных семей Британии?
— Даже так? — с усмешкой уточнила Женевьева.
— Именно так, — подтвердил он с абсолютно серьёзным лицом. — К тому же, кто ещё будет спасать меня от бесконечных разговоров престарелых тётушек о достойных партиях, если не ты?

Розье ненадолго задумалась, взвешивая приглашение, — перспектива провести вечер среди чопорной, надменной элиты чистокровного общества, играя роль, которая с каждым месяцем становилась всё привычнее и одновременно всё тяжелее, отчего-то показалась ей совершенно невыносимой.

— Боюсь, мне придётся отказаться, — наконец сказала она. — Слишком много предстоит наверстать по учёбе перед экзаменами, а каникулы — единственное время, когда я могу спокойно заниматься без постоянных отвлечений.

Барти закатил глаза с видом человека, слышавшего подобное объяснение уже не в первый раз.

— Ты понимаешь, что это самый когтевранский ответ, который я когда-либо слышал?
— Считай это комплиментом моему факультету.

Регулус, узнав об отказе позже, лишь коротко кивнул, хотя в его взгляде на мгновение мелькнуло нечто похожее на разочарование, которое он поспешил спрятать за привычной сдержанностью.

— Как скажешь, — тихо произнёс он. — Хотя, признаться, вечер обещает быть куда скучнее без тебя.

Канун Нового года застал Хогвартс почти опустевшим — большая часть учеников разъехалась на каникулы, оставив величественные, гулкие коридоры замка в распоряжении немногочисленных студентов, предпочевших остаться.

В комнате старосты Когтеврана царила тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием камина да едва слышным шелестом переворачиваемых страниц. Александра — теперь уже полностью де Ниль, без единого следа маски Женевьевы Розье, — сидела в глубоком кресле у огня, укутавшись в тёплый плед, и читала при свете камина, позволив себе на этот вечер редкую роскошь быть просто собой.

Высокое зеркало в углу комнаты отражало её настоящий облик — тёмные, каштановые волосы, мягкой волной падавшие на плечи, зелёно-карие глаза, устало щурившиеся над страницами старой, потрёпанной книги, — облик, который она видела теперь так редко, что порой сама с трудом узнавала себя в собственном отражении.

Она подняла взгляд от книги, случайно поймав это отражение боковым зрением, и на мгновение замерла, вглядываясь в собственное лицо с каким-то отстранённым, почти философским любопытством.

Где-то там, за много лет вперёд, в её родном времени, наверняка тоже готовились к встрече Нового года — Хогвартс, украшенный к празднику, слизеринская гостиная, полная привычного шума и смеха, Пэнси, наверняка уже придумавшая какой-нибудь безумный план на каникулы, Драко, Блейз, Теодор... Фред и Джордж, чей магазин наверняка ломился от покупателей перед праздником. Мысль о том, что всё это существует сейчас где-то в невообразимой дали будущего, пока она сидит здесь, в этой тихой комнате, в облике, принадлежавшем девушке, умершей задолго до её собственного рождения, отозвалась в груди тупой, ноющей тоской.

Она вновь опустила взгляд на страницу книги, но строчки расплывались перед глазами, а мысли то и дело соскальзывали куда-то в сторону — к дому, к семье, которой у неё, по сути, никогда толком не было, к людям, что остались так невообразимо далеко, в другом времени, в другой, почти забытой жизни.

Зеркало на противоположной стене чуть слышно замерцало — едва заметное, почти неуловимое подрагивание стекла и картинка внутри него медленно, будто сквозь толщу воды, начала проясняться, показывая ей нечто совершенно иное: просторный, роскошно убранный зал родового поместья Блэков.

Огромная люстра из чёрного хрусталя заливала зал холодным, мерцающим светом, отражаясь в высоких зеркалах, обрамлённых потемневшим от времени серебром. Длинный обеденный стол, накрытый белоснежной скатертью, ломился от изысканных яств, а десятки гостей — представители древнейших чистокровных родов Британии — вели степенные, преисполненные достоинства беседы, за которыми угадывалась тщательно скрываемая, но безошибочно узнаваемая борьба за положение и влияние.

Регулус сидел на своём месте с идеально прямой спиной, в безупречно скроенной тёмно-зелёной мантии, и его лицо, обычно такое открытое в моменты, проведённые с Женевьевой, теперь было затянуто той же самой холодной, отточенной маской достоинства, что носили все присутствующие.

— Регулус, дорогой, — произнесла Вальбурга Блэк, откладывая приборы с той величавой неспешностью, что свойственна людям, привыкшим, что их никогда не перебивают, — тебе следует всерьёз задуматься о будущем нашей семьи.
— Матушка, — осторожно начал младший Блэк, — я...
— Твой брат, — продолжила она, и голос её на этом слове приобрёл особенно ледяные, презрительные нотки, — предпочёл покрыть имя Блэков позором, связавшись с недостойными компаниями и недостойными идеями. Он более не является частью этой семьи, и, полагаю, ты понимаешь, что означает подобное для нашего положения в обществе.

За столом на мгновение повисла напряжённая тишина — тишина, в которой отчётливо слышалось всё то, что оставалось непроизнесённым вслух: имя Сириуса, вычеркнутое из фамильного гобелена, пустое место за этим самым столом, где он должен был бы сидеть.

— Именно поэтому, — невозмутимо продолжила Вальбурга, — теперь вся ответственность за продолжение рода и сохранение достоинства фамилии Блэк ложится на твои плечи. Тебе пора всерьёз задуматься о достойной партии — девушке из уважаемого рода, с безупречной родословной, способной восстановить то положение, которое твой брат столь безрассудно пошатнул.

Орион Блэк, до этого момента хранивший молчание, коротко кивнул, полностью соглашаясь с супругой.

— Дочь Розье была бы прекрасным выбором, — заметила пожилая тётушка, сидевшая по левую руку от Вальбурги, задумчиво покручивая в пальцах бокал с вином. — Хорошая кровь, безупречные манеры. И, насколько я слышала от Эвана, весьма способная студентка — на её факультете ей прочат большое будущее.
— Жаль, что она предпочла остаться в школе вместо того, чтобы почтить нас своим присутствием, — заметила ещё одна дальняя родственница, сидевшая чуть поодаль. — Была бы прекрасная возможность познакомиться поближе.
— Способная студентка — это, конечно, похвально, — сухо заметила Вальбурга, — но, полагаю, куда важнее её происхождение. Розье — древний, уважаемый род, хотя, признаться, о самой девушке я знаю крайне мало, помимо того, что рассказывает Регулус.

Младший Блэк ощутил, как внутри у него что-то болезненно сжалось — не от самой идеи, а от того совершенно расчётливого, лишённого всякой теплоты тона, каким об этом говорили, будто речь шла не о живом человеке, а о выгодной сделке, обсуждаемой в её полное отсутствие, будто её мнение на этот счёт не имело ровным счётом никакого значения.

— Она... — начал было он, но тут же осёкся, не зная толком, что именно собирался сказать в её защиту, не выдав при этом куда больше, чем следовало.
— Что она, дорогой? — с холодным любопытством уточнила Вальбурга, приподняв бровь.
— Ничего, матушка, — тихо отозвался он, опуская взгляд к своей нетронутой тарелке. — Я... подумаю над этим.
— Не думай слишком долго, — сухо заметила Вальбурга. — В нашем положении промедление недопустимо.

Разговор плавно перетёк на другую тему — обсуждение положения дел в Министерстве, — но Регулус ещё долго сидел, механически поддерживая беседу, думая о том, как странно и неправильно было слышать имя Женевьевы, произносимое здесь, в этом холодном, расчётливом зале, будто она была всего лишь строчкой в родословной книге, а не живым человеком с собственным смехом, собственными мыслями и собственным правом голоса в решении собственной судьбы.

Александра, наблюдавшая за этой сценой из глубины зеркала, вдруг резко зашипела сквозь стиснутые зубы — звук, вырвавшийся у неё непроизвольно, будто от внезапной, острой боли.

— Ш-ш-ш...

Зеркало перед ней дрогнуло — не тем мягким, едва заметным подрагиванием, что предшествовало появлению картинки, а резким, судорожным всплеском, будто по глади стекла прошла невидимая трещина. Изображение зала Блэков мгновенно погасло, а на его месте вновь возникло собственное отражение де Ниль.

Но что-то в этом отражении было неправильно. По шее, тонкой, извилистой сетью, побежали серебряные линии — те самые, что она уже видела прежде, в самые тяжёлые моменты своих тренировок с Зазеркальем, — трещины, точь-в-точь повторяющие узор расколотого стекла, медленно поднимающиеся от ключиц к скулам, мерцающие холодным, металлическим светом в отблесках камина.

Александра судорожно втянула воздух, чувствуя, как по коже пробегает знакомое, неприятное покалывание — предвестник того самого истощения, что всегда следовало за слишком долгим или слишком напряжённым использованием дара.

Она поспешно поднесла ладонь к лицу, проводя дрожащими пальцами по щеке, будто пытаясь стереть эти серебряные линии простым прикосновением, — но они лишь на мгновение мерцнули ярче под её пальцами, прежде чем начать медленно, неохотно бледнеть.

— Глупо, — прошептала она, глядя на собственное потрескавшееся отражение с досадой пополам с тревогой. — Глупо, глупо, глупо.

Она откинулась в кресле, прикрыв глаза и стараясь выровнять дыхание, а в голове медленно, но верно складывалось понимание, которое она, по всей видимости, слишком долго игнорировала: здесь, в прошлом, вдали от родового поместья, вдали от Зеркал, питавших её дар в родном времени, каждое использование Зазеркалья обходилось ей куда дороже, чем прежде.

То, что раньше требовало лишь лёгкого, почти неощутимого усилия, теперь вытягивало из неё силы куда стремительнее — будто сам дар, оторванный от привычного источника, начинал буквально разрушать её изнутри, трещина за трещиной, всякий раз, когда она позволяла себе заглянуть туда, куда заглядывать не следовало.

Она открыла глаза и посмотрела на своё отражение — бледное, взмокшее, с последними, медленно тающими серебряными прожилками у самой линии волос — и тихо, устало выдохнула.

— Значит, больше не буду, — пробормотала она себе под нос, хотя даже сама не была до конца уверена, сможет ли сдержать это обещание, если Зеркало снова покажет ей что-то, отвернуться от чего будет попросту не в её силах.

Она поднялась с кресла, чувствуя предательскую слабость в ногах, и медленно, опираясь на спинки мебели, добрела до кровати, чтобы лечь, — оставив книгу забытой на полу перед давно погасшим, притихшим зеркалом.

Новогодняя ночь миновала, оставив после себя лишь сонную, умиротворённую тишину опустевшего замка — Хогвартс, погружённый в зимние каникулы, казался почти сказочно безлюдным, и гулкое эхо шагов разносилось по коридорам куда отчётливее, чем в обычные учебные дни.

Александра решила не принимать облик Розье — не только потому, что вокруг не осталось никого, перед кем нужно было бы поддерживать эту личину, но и потому, что тело её, истощённое слишком частым и слишком напряжённым использованием дара вдали от родовых Зеркал, начинало откликаться на каждую новую трансформацию предательской слабостью. Даже сейчас, стоило ей на пробу представить знакомые светлые волосы и лиловые глаза, у самой линии запястья тут же вспыхнула тонкая, едва заметная серебряная трещинка — сигнал, который она больше не могла позволить себе игнорировать.

«Значит, побуду собой», — решила она, и в этом простом, будничном решении было что-то освобождающее, чего она не ощущала уже очень давно.

Она бродила по опустевшим коридорам замка почти бесцельно, наслаждаясь редкой роскошью анонимности, заглянула в библиотеку, где сонная мадам Пинс лишь рассеянно кивнула ей, не задавая вопросов, и, набрав охапку книг по продвинутому зельеварению, решила, что неплохо было бы заодно и попрактиковаться — искусство, в котором она, порядком подрастеряла форму за месяцы, проведённые в облике Женевьевы, увлечённой скорее квиддичем, чем котлами.

Кабинет зельеварения оказался не таким пустым, как она ожидала. За одним из дальних столов, склонившись над медленно кипящим котлом с плотно сосредоточенным выражением лица, сидел темноволосый юноша в поношенной, но безупречно чистой мантии — де Ниль узнала его сразу, хотя видела прежде лишь глазами Женевьевы.

Северус Снегг поднял голову на звук её шагов, и в его тёмных глазах на мгновение мелькнуло настороженное удивление — не столько от самого её присутствия, сколько от того, что кто-то вообще решил провести часть зимних каникул в холодном, пропахшем зельями подземелье.

— Не помешаю, если тоже здесь позанимаюсь? — спросила Александра, останавливаясь у соседнего стола.

Он смерил её долгим, изучающим взглядом, будто оценивая, стоит ли вообще утруждать себя ответом.

— Кабинет не мой личный, — наконец произнёс он тем ровным, чуть надменным тоном, что, как она уже успела заметить, служил ему своеобразной защитой от остального мира. — Занимайся, если хочешь.

Александра кивнула и принялась расставлять на столе собственные ингредиенты, украдкой поглядывая на то, как ловко и уверенно его пальцы управляются с крошечными весами и склянками — куда увереннее, чем управлялась бы она сама, честно говоря.

Спустя четверть часа, когда её собственное зелье начало приобретать подозрительный, явно неправильный оттенок — вместо положенного глубокого изумрудного цвета оно упрямо оставалось мутно-серым, — де Ниль тихо, раздражённо вздохнула.

— Слишком рано добавила рог двурога, — раздался голос из-за соседнего стола.

Она удивлённо подняла взгляд. Северус, не отрываясь от собственного котла, коротко кивнул в сторону её зелья.

— Его нужно вносить только после того, как основа полностью посветлеет, иначе он не успевает раствориться правильно, и весь состав идёт наперекосяк.
— Спасибо, — искренне откликнулась Александра, спешно поправляя рецепт.

Действительно, стоило ей подождать ещё пару минут, зелье начало медленно, но верно приобретать нужный оттенок.

— Я тебя раньше не видел, — заметил Снегг, впервые как следует к ней приглядевшись. — В замке, я имею в виду.
— Александра, — представилась она, слегка склонив голову. — Недавно перевелась.
— Северус, — коротко отозвался он. — Какой факультет?

Мантия её, лишённая сейчас привычных когтевранских цветов Женевьевы, ничем не выдавала принадлежности, и де Ниль, лишь на мгновение замявшись, ответила первое, что показалось ей наиболее естественным для этого разговора:

— Слизерин.

Что-то в его лице чуть заметно смягчилось — то ли облегчение от того, что разговаривает с кем-то со своего же факультета, то ли простое, редкое для него любопытство.

— Значит, будем видеться на общих занятиях, — заметил он, вновь возвращаясь к своему котлу, хотя тон его теперь звучал заметно менее отстранённо, чем в начале разговора.

Некоторое время они работали в почти уютном, дружелюбном молчании, лишь изредка обмениваясь короткими репликами насчёт тонкостей рецептов, и Александра поймала себя на мысли, что впервые за долгие месяцы ощущает себя удивительно свободно — без необходимости продумывать каждое слово, без постоянного, изматывающего груза чужой личности.

— Если планируешь задержаться здесь надолго, — вдруг сказал Северус, не поднимая глаз от котла, — стоит держаться подальше от определённой компании гриффиндорцев.
— Мародёров? — уточнила она с лёгкой улыбкой.

Он бросил на неё быстрый, чуть удивлённый взгляд.

— Уже наслышана.
— Наслышана, — уклончиво подтвердила Александра.
— Тогда ты уже понимаешь, о чём я, — сухо заметил он, и в его голосе на мгновение прорезалась плохо скрываемая горечь. — Поттер и Блэк считают едва ли не своим долгом превращать в посмешище любого, кто им не по нраву. Особенно если этот кто-то предпочитает книги квиддичу.
— Тяжело, наверное, — тихо заметила де Ниль, и в этих словах не было ни капли притворства.

Снегг пожал плечами с деланой небрежностью, хотя по тому, как крепко сжались его пальцы вокруг ручки ножа для нарезки ингредиентов, было ясно, что тема эта задевала его куда глубже, чем он готов был показать.

— Привык, — коротко бросил он. — Хотя, признаться, порой мечтаю о способе раз и навсегда отбить у них охоту лезть не в своё дело.

Разговор, начавшийся с обсуждения зелий, постепенно, шаг за шагом, увёл их куда глубже — к темам куда более серьёзным и мрачным, чем школьная травля.

— Знаешь, — заметил Северус, отставляя в сторону готовое зелье и явно не спеша возвращаться к следующей задаче, — я тут читал недавно об одной довольно интересной магии. Кровные клятвы.

Александра насторожённо приподняла бровь, хотя постаралась, чтобы это не отразилось на лице слишком явно.

— Что именно тебя заинтересовало?
— Механизм, — с неожиданным энтузиазмом откликнулся он, впервые за весь разговор оживившись по-настоящему. — Понимаешь, обычная магическая клятва — это лишь слова, обещание, которое можно нарушить, пусть и с определёнными последствиями. Но кровная клятва — совсем другое дело. Она связывает саму сущность произносящего с самим содержанием обещания на куда более глубоком, буквальном уровне.

Он взял чистый лист пергамента и, обмакнув перо в чернила, быстро набросал несколько простых, но точных линий — схематичное изображение двух переплетённых рук.

— Суть в том, что кровь несёт в себе саму магическую подпись человека, — продолжил он, увлечённо чертя. — Когда клятва скрепляется кровью — как правило, небольшим порезом на ладони или запястье, — эта подпись вплетается в саму формулировку обещания. Отсюда и необратимость: нарушить подобную клятву — не просто нарушить слово, а буквально пойти против собственной магической природы.
— А что происходит, если всё же нарушить? — тихо спросила де Ниль, ощущая, как по спине пробегает лёгкий, неприятный холодок при одной мысли о подобной магии.

Северус слегка помрачнел.

— Последствия зависят от силы и формулировки самой клятвы. В самых серьёзных случаях — таких, как Нерушимый обет, — расплата за нарушение одна: смерть. Мгновенная, без права на пощаду. Магия просто... забирает то, что было обещано, если не самим действием, то самой жизнью нарушившего.
— А менее серьёзные клятвы?
— Могут повлечь потерю части магических способностей, — продолжил он, — истощение, а порой — что-то вроде постоянного, неснимаемого проклятия, привязанного к самому нарушенному обещанию. Всё зависит от того, насколько тщательно клятва была составлена изначально — чем точнее формулировка, тем страшнее последствия при её нарушении, но и тем надёжнее гарантия исполнения, если уж на неё решаться.

Александра слушала его с напряжённым, тщательно скрываемым вниманием, невольно вспоминая совершенно другой, гораздо более поздний разговор — тот самый Нерушимый обет, что Снегг даст Нарциссе Малфой много лет спустя, обет, что приведёт к смерти Дамблдора и станет одним из самых судьбоносных решений в его жизни. Сидя сейчас напротив него, наблюдая, с каким почти академическим любопытством он рассуждает об этой самой магии, она отчего-то ощутила пронзительную, горькую иронию всего происходящего.

— Звучит крайне рискованно, — заметила она вслух, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно, без намёка на то смятение, что бурлило где-то внутри.
— Так и есть, — согласился Северус, откладывая перо. — Именно поэтому подобные клятвы дают крайне редко, и только когда ставки достаточно высоки, чтобы оправдать подобный риск.

Он вдруг поймал себя на том, что говорит куда более открыто, чем позволял себе с кем-либо за последние годы, и на мгновение отвёл взгляд, будто устыдившись собственной несвойственной откровенности.

— Впрочем, — добавил он уже куда суше, возвращаясь к прежней, отстранённой манере, — это всего лишь теория. Едва ли подобное когда-нибудь пригодится на практике.
— Едва ли, — эхом откликнулась де Ниль, хотя где-то глубоко внутри отчётливо понимала, насколько неправдив был этот ответ — как для него, так, пожалуй, и для неё самой.

Она ненадолго замолчала, задумчиво разглядывая пляшущее в котле голубоватое пламя горелки, а затем, будто решившись, произнесла:

— Знаешь, я слышала об одной ещё более странной разновидности подобной магии. Не о взаимной клятве, а о... защитной. Когда один человек защищает другого.

Северус заинтересованно приподнял бровь, откладывая в сторону нож для нарезки корней.

— Продолжай.
— Где-то читала, — медленно проговорила Александра, тщательно подбирая слова, — что можно сделать так, чтобы весь род человека, заключившего подобную клятву, больше не мог обратить магию против того, кого он поклялся защищать. Звучит, конечно, как полная бессмыслица, но...

Она не договорила, ожидая его реакции — возможно, насмешки, возможно, снисходительного объяснения того, почему подобное попросту невозможно. Но вместо этого Снегг выпрямился, и в его тёмных глазах вспыхнул неподдельный, живой интерес.

— Это не бессмыслица, — тихо сказал он. — Это существует, хотя об этом крайне мало пишут в общедоступных источниках — подобная магия считается слишком древней и слишком опасной, чтобы включать её в учебную программу.

Он придвинул к себе чистый лист пергамента, явно готовясь объяснить всё куда подробнее, чем позволял себе с кем-либо прежде.

— Суть в следующем, — начал он, и голос его приобрёл ту особую, увлечённую интонацию, что появлялась у него всякий раз, стоило разговору коснуться действительно сложной магии. — В отличие от обычной кровной клятвы, где оба участника приносят словесное обещание, скреплённое кровью с обеих сторон, здесь связь устанавливается принципиально иначе.

Он начертил на пергаменте два символа, соединённых одной-единственной линией.

— Тот, кто желает защитить кого-либо, произносит клятву вслух — формулировку, полностью определяющую характер защиты. Никакой крови с его стороны не требуется вовсе, только твёрдое, осознанное намерение и словесное обязательство.
— А защищаемый? — тихо спросила Александра, чувствуя, как против воли по коже пробегают мурашки.
— От защищаемого требуется лишь кровь, — продолжил Северус. — Не порез, не клятва — просто кровь, которую защитник должен принять в себя. Обычно достаточно всего нескольких капель.

Де Ниль нахмурилась.

— Принять как?
— Выпить, — коротко ответил он, будто это было самым естественным объяснением на свете. — Именно акт принятия крови другого человека в собственное тело и создаёт связь — древняя магия воспринимает подобный ритуал как высшую форму принятия ответственности за чужую жизнь, куда более глубокую, чем простое словесное обещание.

Он сделал паузу, явно наслаждаясь тем, с каким вниманием она слушала его объяснение, и продолжил, увлечённо чертя на пергаменте новые линии, символизирующие, судя по всему, родовые связи.

— И вот здесь начинается самое интересное, — сказал он. — Магическая подпись крови несёт в себе не только сущность самого человека, но и отголосок всей его родовой линии — той самой магии, что передаётся из поколения в поколение. Когда защитник принимает эту кровь, его собственная магическая сущность как бы... запечатывает в себе обязательство, распространяющееся не только на него самого, но и на всех, в ком течёт та же кровь, что и в нём.
— То есть весь его род, — медленно произнесла Александра, начиная понимать всю глубину подобной магии.
— Именно. Ни один из носителей той же родовой магической подписи — будь то родители, братья, сёстры, дальние родственники — не сможет впредь направить сколько-нибудь значимое заклинание против защищаемого человека. Сама магия попросту откажется подчиниться подобному намерению, будто натолкнувшись на невидимую, непреодолимую преграду.
— А если попытаться? — тихо спросила де Ниль. — Что произойдёт?

Северус задумался, прежде чем ответить.

— В зависимости от силы связи и близости родства — заклинание либо просто не сработает, рассеявшись без всякого эффекта, либо, в самых серьёзных случаях, обратится против самого произносящего. Магия крови не терпит нарушения подобных клятв, кем бы ни был нарушитель.

Он отложил перо, задумчиво разглядывая собственный, наспех начерченный рисунок.

— Разумеется, — добавил он чуть суше, — подобная защита требует колоссального доверия с обеих сторон. Защищаемый должен быть готов доверить собственную кровь — а вместе с ней и частицу собственной магической сущности — совершенно постороннему человеку. А защитник, в свою очередь, берёт на себя ответственность не просто за одну жизнь, а фактически связывает себя обязательством перед целым родом, чью кровь он в буквальном смысле впустил в себя.
— Звучит как невероятно серьёзное решение, — наконец тихо произнесла она.
— Так и есть, — согласился Снегг, и в его голосе на мгновение прозвучало нечто похожее на затаённую, тщательно скрываемую тоску — будто мысль эта отзывалась в нём куда глубже, чем он готов был признать вслух. — Но, полагаю, для некоторых людей подобный риск того стоит.

Александра задумчиво побарабанила пальцами по краю стола, и в голове её начала складываться следующая, куда более тревожная мысль.

— А что, если кровь была принята не по доброй воле? — медленно спросила она. — Существуют же заклинания, способные подчинить волю человека полностью — взять хотя бы Империус. Что, если кого-то заставили выпить чужую кровь силой, а затем произнесли Непростительное против того, кого эта кровь должна была защищать? Сработает ли клятва в подобном случае, или магия просто не станет считаться с недобровольным принятием?

Северус выпрямился, и на его обычно замкнутом, настороженном лице отразилось неподдельное, почти академическое воодушевление — вопрос, судя по всему, оказался именно из тех, что искренне его увлекал.

— Превосходный вопрос, — заметил он, и в кои-то веки в его голосе не было и тени привычной язвительности. — Ответ куда сложнее, чем можно было бы предположить.

Он придвинул к себе новый лист пергамента, явно готовясь изложить объяснение со всей возможной тщательностью — точь-в-точь как строгий, требовательный профессор, увлечённый собственным предметом сверх всякой меры.

— Начнём с самой природы кровной магии, — начал он. — Она опирается не на осознанное намерение в том смысле, в каком его понимают применительно к обычным заклинаниям, а на глубинную, инстинктивную реакцию магической сущности человека на присутствие чужой крови в его теле. Именно поэтому кровь, принятая насильно — скажем, влитая в человека против его воли, — всё равно способна запустить механизм связи. Магия крови в этом смысле почти... равнодушна к вопросу согласия. Ей важен сам факт принятия, а не обстоятельства, при которых он произошёл.

— То есть связь всё равно установится? — уточнила де Ниль, нахмурившись.
— Именно, — подтвердил Снегг. — Но здесь начинается самое существенное различие. Помнишь, я говорил, что защитник должен произнести клятву вслух — с полным, осознанным намерением защищать?
— Помню.
— Вот в этом и заключается уязвимость подобной схемы, — продолжил он, слегка подавшись вперёд. — Само по себе принятие крови без последующей осознанной клятвы не создаёт полноценной защиты — лишь своего рода... заготовку, потенциальную связь, которая может как укрепиться, так и рассеяться в течение относительно короткого времени, если её не подкрепить словесным обязательством. Если человека напоили чужой кровью силой, а затем заставили — тем же Империусом, к примеру — произнести формулировку клятвы, то здесь возникает куда более тонкий философский и магический вопрос: можно ли считать волю, подчинённую Империусом, действительно волей самого человека?

Александра затаила дыхание, слушая его объяснение с напряжённым, почти лихорадочным вниманием.

— И каков ответ?
— Насколько мне известно из источников, которые мне доводилось изучать, — произнёс Северус с той же тщательной, взвешенной точностью, — древняя магия крови в подобных случаях реагирует на подлинную сущность намерения, а не на его внешнее словесное выражение. Империус подавляет волю, но не уничтожает её полностью — где-то на самой глубине сознания человека остаётся крошечная, неподконтрольная искра истинного желания, и именно эта искра, а не произнесённые под принуждением слова, определяет, состоится ли связь на самом деле.
— То есть, если человек в глубине души не желал защищать того, чью кровь его заставили выпить, клятва не подействует по-настоящему? — медленно проговорила де Ниль, начиная понимать всю сложность подобного механизма.

— Скорее всего, нет, — подтвердил Снегг. — Связь окажется хрупкой, ненастоящей — своего рода магическая иллюзия, которая может продержаться от силы несколько часов, прежде чем полностью рассеяться, стоит лишь истинному намерению человека вновь взять верх, как только действие Империуса закончится.

Он ненадолго замолчал, будто взвешивая, стоит ли продолжать, а затем всё же добавил, понизив голос:

— Но здесь есть и куда более тревожный аспект, о котором мало кто задумывается. Что, если истинное намерение человека изначально было недобрым? Что, если некто согласился бы на подобную клятву даже без принуждения — просто ради того, чтобы впоследствии, при удобном случае, всё же нарушить её и обратить против защищаемого какое-нибудь по-настоящему Непростительное заклятие?

— Что произошло бы в таком случае?
— Тогда, — медленно, взвешивая каждое слово, произнёс Северус, — магия сработала бы в полную силу, но обратилась бы уже не против защищаемого, а против самого нарушителя клятвы — причём с той жестокостью, что свойственна лишь древнейшим, наименее милосердным разновидностям волшебства. Убивающее заклятие, отражённое подобной защитой, как правило, обращается на самого произносящего с той же самой, неотвратимой летальностью, для которой оно изначально предназначалось.

Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

— Именно поэтому подобная магия и считается настолько опасной, — тихо заключил он. — Она не прощает двуличия. Либо защита абсолютно искренняя — либо она оборачивается смертным приговором для того, кто попытается её нарушить.

Александра долго молчала, обдумывая услышанное, а по спине её пробегал холодок, не имевший ничего общего с промозглой сыростью подземелий.

— Спасибо, что объяснил, — наконец тихо произнесла она. — Это... действительно куда сложнее, чем я предполагала.
— Большинство людей предпочитают вовсе не задумываться о подобных вещах, — заметил Снегг, вновь возвращаясь к своему котлу с прежним, отстранённым видом. — Хотя, признаться, приятно было наконец поговорить с кем-то, кто способен оценить всю глубину подобной магии, а не просто отмахнуться от неё как от очередной страшной сказки.