Озвучивание не поддерживается в этом браузере
Зеркальце 
Декабрь укутал Хогвартс плотным, почти торжественным снегом, и замок, казалось, погрузился в то особое, предпраздничное затишье, что всегда предшествует зимним каникулам. Озеро подёрнулось тонким ледком у самых берегов, а высокие окна библиотеки то и дело покрывались морозными узорами, сквозь которые едва пробивался бледный полуденный свет.
Женевьева заметила это не сразу — перемену настолько тонкую, что поначалу списала её на обычную зимнюю усталость.
Эван стал чуть более рассеянным во время их разговоров. Раньше он всегда с готовностью откликался на любую её реплику, теперь же порой замирал на середине фразы, будто мысленно проверяя себя, прежде чем произнести что-то вслух. Барти же, напротив, стал заметно тише в её присутствии — прежняя, острая на язык бравада никуда не делась, но появилось что-то новое, некая осторожность, будто он взвешивал каждое слово чуть дольше обычного.
— Tu vas bien? — спросила она однажды, заметив, как Розье невидящим взглядом смотрит в раскрытую книгу, не переворачивая страницу уже добрых десять минут. ~Ты в порядке?
— Oui, bien sûr, — быстро откликнулся он, слишком быстро, и захлопнул книгу с чуть большей резкостью, чем требовалось. — Juste fatigué. ~Да, конечно. Просто устал.
Женевьева не стала настаивать. Она слишком хорошо знала, каково это — носить в себе нечто, о чём невозможно говорить вслух, и не собиралась вынуждать брата раскрывать секреты, которые он сам ещё не был готов доверить ей. Но какая-то тревога всё же осела где-то глубоко внутри, тихая и настойчивая, как первый снег, ложащийся на подоконник.
Регулус, между тем, менялся совсем иначе. Их среды теперь начинались задолго до положенного часа патруля — он неизменно находил её то в библиотеке, то у выхода из Большого зала после ужина, будто специально подгадывал момент, чтобы оказаться рядом чуть раньше остальных. Однажды он принёс ей маленький, аккуратно завёрнутый свёрток — плитку горячего шоколада из Хогсмида, ещё тёплую, судя по тому, как поспешно он сунул её в руки, будто боялся передумать.
— Просто подумал, что тебе может понадобиться, — сказал он, тут же отводя взгляд, и щёки его чуть порозовели — то ли от мороза, то ли от чего-то другого.
— Спасибо, — тихо ответила Розье, и в этом коротком обмене репликами было что-то настолько простое, настолько трогательно неловкое, что она ещё долго вспоминала об этом, согревая ладони о тёплую обёртку.
Он начал замечать мелочи — какой цвет чернил она предпочитает, что она никогда не берёт добавку тыквенного сока за ужином, но неизменно выпивает две чашки чая. Он никогда не говорил об этом прямо, но Женевьева всё чаще ловила на себе его взгляд — задумчивый, чуть растерянный, будто он сам пытался разобраться в чём-то, чему пока не решался дать название.
С Люпином же отношения обрели ту глубину, что рождается только временем и множеством маленьких, ничем не примечательных моментов.
— Знаешь, — сказал он однажды, когда они вдвоём сидели у окна библиотеки, наблюдая за падающим снегом, — я никогда не думал, что смогу с кем-то так легко разговаривать. Кроме Джеймса, Сириуса и Питера, разумеется.
— Это комплимент? — с лёгкой улыбкой уточнила Женевьева.
— Наверное, — задумчиво откликнулся он. — Просто ты никогда не смотришь на меня так, будто ждёшь объяснений. Даже когда я исчезаю на несколько дней и возвращаюсь совершенно разбитым.
Розье долго молчала, прежде чем ответить.
— У каждого свои трудности, — тихо сказала она. — Я не считаю нужным требовать от людей того, чем они не готовы делиться.
Ремус посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, а затем едва заметно улыбнулся — той самой, тёплой, немного усталой улыбкой, что появлялась у него крайне редко.
— Знаешь, ты стала мне почти как сестра, — сказал он вдруг, будто эта мысль только что оформилась окончательно. — Не хочу показаться слишком сентиментальным, но это правда.
Женевьева почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди — чувство настолько простое и настолько настоящее, что на мгновение ей стало трудно дышать.
— Взаимно, — тихо ответила она, и больше не нужно было никаких слов.
С Сириусом же дружба крепла совершенно иначе — шумно, стремительно, полная бесконечных подначек и колкостей, за которыми, впрочем, скрывалось нечто куда более искреннее.
Однажды, во время очередной случайной встречи у выхода из Большого зала, он вдруг остановился рядом с ней, засунув руки в карманы мантии, и заговорил куда серьёзнее обычного.
— Знаешь, Розье, — сказал он, глядя куда-то в сторону, — когда ты впервые пригрозила разболтать наш секрет, я решил, что ты станешь занозой в наших с Сохатым отношениях на весь оставшийся год.
— А теперь? — с любопытством спросила Женевьева.
Блэк пожал плечами, но в его тёмных глазах мелькнуло нечто похожее на настоящую теплоту.
— Теперь я думаю, что ошибался, — просто сказал он. — Ты не такая, как я ожидал.
— Это тоже комплимент? — со смехом уточнила она.
— От меня — определённо, — с широкой улыбкой подтвердил он, и, легко хлопнув её по плечу, зашагал прочь по коридору, оставив её стоять в тёплом, слегка растерянном изумлении от того, насколько неожиданной и одновременно естественной оказалась эта дружба, выросшая, казалось бы, из простой угрозы, брошенной в библиотеке несколько месяцев назад.
Розье долго смотрела ему вслед, а затем медленно побрела обратно в башню Когтеврана — сквозь заснеженные коридоры замка, мимо портретов, тихо переговаривающихся о приближающемся Рождестве, думая о том, как незаметно, шаг за шагом, чужая жизнь начала обрастать теми самыми связями, что делают время по-настоящему прожитым, а не просто пересиженным в ожидании неизбежного конца истории.
Спустя несколько дней случай снова свёл её с Сириусом и Ремусом — на этот раз у самой кромки Чёрного озера, где оба, укутавшись в тёплые мантии, сидели на низкой каменной ограде, наблюдая, как первый по-настоящему густой снегопад медленно укрывает белым покрывалом уже подмёрзшую воду. Небо над башнями Хогвартса приобрело тот особый, тяжёлый оттенок серого, что всегда предвещает долгую, снежную ночь, а воздух был таким морозным, что каждый вдох отдавался лёгким покалыванием где-то в груди.
— Замёрзнешь насмерть, Розье, если будешь бродить здесь одна, — заметил Сириус, подвинувшись, освобождая ей место.
— Вы тоже замёрзнете, — спокойно ответила Женевьева, садясь рядом. — Только вам, в отличие от меня, будет стыдно признаться в этом.
Блэк фыркнул.
— Мы мужчины. Мы не мёрзнем.
— Конечно, — пробормотал Ремус, даже не повернув головы. — Особенно Сириус. Он скорее откусит себе пальцы, чем признает, что ему холодно.
— Предательство, Люпин.
— Наблюдательность.
Розье невольно улыбнулась.
Некоторое время они молчали. Снег падал всё гуще, оседая на плечах и волосах мягкими, почти невесомыми хлопьями. От замёрзшего озера тянуло стылым, влажным холодом, а за стенами замка уже начинало темнеть — окна одно за другим загорались тёплым, жёлтым светом, будто сам Хогвартс медленно засыпал под снежным одеялом. Именно Ремус первым нарушил молчание.
— Кстати... кто-нибудь видел Питера?
Сириус пожал плечами.
— С утра нет. Наверное, опять где-нибудь с Джеймсом.
— Я его не видела, — сказала Женевьева.
Она помолчала, глядя, как снежинка тает на кончике её перчатки.
— Хотя... возможно, именно поэтому я хотела с вами поговорить.
Блэк повернул голову.
— О Хвосте?
— Да.
Люпин теперь тоже смотрел на неё внимательнее, весь его прежний расслабленный вид сменился настороженным вниманием.
— Что случилось?
— Ничего конкретного.
— Это звучит так, будто случилось что-то конкретное, — заметил Сириус.
— Вот именно поэтому я и не хотела говорить сразу.
Она посмотрела на озеро, туда, где под снегопадом уже почти растворились очертания дальнего берега.
— Я не могу назвать вам один поступок и сказать: «Вот. Поэтому ему нельзя доверять». У меня нет такого доказательства.
Ремус нахмурился.
— Тогда почему ты вообще об этом думаешь?
— Потому что он слишком часто оказывается рядом с тем, что ему знать не обязательно.
Блэк перестал улыбаться.
— Что ты имеешь в виду?
— Он слушает.
— Все слушают.
— Нет. Не так.
Женевьева повернулась к нему.
— Питер редко участвует в разговоре первым. Он наблюдает. Запоминает. Если кто-то что-то рассказывает, он почти никогда не спорит и не задаёт лишних вопросов. Но через несколько дней каким-нибудь совершенно случайным образом выясняется, что он помнит всё.
Ремус задумчиво посмотрел на снег, медленно оседающий на тёмную поверхность воды.
— Это ещё не делает его предателем.
— Я знаю.
— И довольно опасно строить такие выводы только на ощущениях.
— Я знаю и это.
Розье вздохнула, и пар от её дыхания растворился в морозном воздухе тонким, быстро исчезающим облачком.
— Поэтому я и говорю вам, а не Поттеру.
Сириус усмехнулся, хотя в этой усмешке уже не было прежней беспечности.
— Потому что Джеймс сначала назвал бы тебя параноиком, а потом попытался бы доказать, что Питер самый надёжный человек на свете.
— Именно.
Люпин слегка улыбнулся, но почти сразу снова стал серьёзным.
— Что ещё ты заметила?
Женевьева посмотрела на него.
— Он меняется в зависимости от того, с кем разговаривает.
— В каком смысле
— С Джеймсом он старается быть преданным. С тобой — осторожным. С Сириусом иногда откровенно льстит. А когда рядом кто-то сильнее него...
— Он становится почти незаметным.
Блэк нахмурился.
— А это уже похоже на него.
— Ты тоже замечал?
— Не так, как ты. Но да.
Ремус задумался, глядя на свои сложенные руки.
— Может быть, он просто боится конфликтов.
— Может быть.
— Но именно это меня и беспокоит.
— Почему?
— Потому что человек, который боится конфликта, иногда пытается его избежать. А человек, который боится за себя, может однажды решить, что проще всего спасти себя, отдав кого-нибудь другого.
На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим, ровным шелестом падающего снега. Сириус медленно выпрямился.
— Ты думаешь, он способен нас продать?
— Я думаю, что не знаю, способен ли.
Женевьева говорила совершенно спокойно.
— И именно это мне не нравится.
Люпин отвёл взгляд, и что-то в его лице на мгновение стало старше, тяжелее, будто разговор коснулся куда более глубоких, застарелых опасений.
— Мы говорим о нашем друге.
— О вашем друге.
— Он никогда не делал ничего подобного.
— Пока.
Сириус посмотрел на неё долгим, пристальным взглядом.
— «Пока» — довольно мерзкое слово.
— Зато честное.
— Знаешь, что самое неприятное?
— Что?
— Ты не говоришь, что он плохой.
— Потому что я так не думаю.
— Тогда какой он?
Розье ненадолго задумалась, наблюдая, как ветер закручивает снежинки в маленькие, беспорядочные вихри над самой поверхностью льда.
— Уязвимый.
— И?
— И очень напуганный.
Ремус медленно кивнул.
— Возможно.
— А напуганные люди иногда совершают самые неожиданные вещи, — продолжила она. — Не потому, что хотят причинить кому-то зло. А потому, что хотят, чтобы зло прошло мимо них.
Блэк опустил взгляд на собственные руки.
— Питер всегда хотел быть одним из нас.
— Именно.
— Тогда зачем ему нас предавать?
Женевьева посмотрела на него.
— А если однажды ему предложат не быть одним из вас?
— А кем?
— Тем, кого никто не сможет тронуть. Тем, кто окажется на стороне победителя. Тем, кто сможет остаться жив.
Люпин медленно произнёс, будто пробуя каждое слово на вкус, прежде чем выпустить его в холодный воздух:
— Ты думаешь, ему может быть важнее собственная безопасность?
— Я думаю, что для некоторых людей страх смерти сильнее дружбы.
Сириус долго смотрел на неё — так долго, что снежинки успели осесть у него на ресницах.
— Ты говоришь так, будто уже видела подобное.
Розье почувствовала, как внутри всё на мгновение похолодело — куда сильнее, чем от простого зимнего ветра. Но лицо её осталось спокойным.
— Я слишком много читала о людях.
Блэк явно хотел спросить ещё что-то, но Люпин опередил его:
— Даже если ты права, что нам делать?
Женевьева посмотрела на него.
— Ничего.
— Ничего?
— Пока.
— Почему?
— Потому что если мы ошибаемся, то разрушим дружбу из-за подозрения. А если не ошибаемся... Тогда лучше узнать это раньше, чем позже.
Ремус кивнул.
— Наблюдать.
— Именно.
Сириус некоторое время молчал, глядя на белую пелену, укрывшую озеро. Потом усмехнулся без всякого веселья.
— Никогда не думал, что соглашусь с Розье насчёт кого-нибудь.
— Можешь не соглашаться.
— Поздно.
Люпин тихо вздохнул, потирая озябшие пальцы.
— Только не говорите Джеймсу.
Блэк посмотрел на него.
— Ни слова.
Они снова замолчали. Где-то далеко, за стенами замка, звонили колокола — глухо, приглушённо, будто сам снег поглощал звук прежде, чем тот успевал разлететься над территорией школы. И никто из троих не заметил, что у самого входа в замок на несколько секунд остановился невысокий мальчик с мышиным лицом.
Питер Петтигрю посмотрел в сторону Чёрного озера. Потом быстро отвернулся и исчез за дверью.
Снег продолжал падать, становясь всё гуще. Женевьева едва заметно поёжилась. Холод пробрался под мантию, но она ничего не сказала. Лишь сильнее сцепила пальцы, стараясь не обращать внимания на ветер, который забирался под воротник, обжигая шею колючими прикосновениями. Сириус заметил. Он бросил на неё быстрый взгляд.
— Замёрзла?
— Нет.
Ответ прозвучал слишком быстро. Блэк усмехнулся.
— Конечно.
— Я не замёрзла.
— Розье, у тебя сейчас зубы начнут стучать раньше, чем ты признаешь очевидное.
— Не начнут.
— Уже начали.
Она метнула на него недовольный взгляд, хотя предательская дрожь в подбородке выдавала её с головой.
— Блэк.
— Розье.
Ремус тихо вздохнул, поднимая воротник мантии повыше.
— Вы можете продолжать этот чрезвычайно содержательный разговор, но желательно не до весны.
— Я вообще молчу, — заявил Сириус.
— Это, пожалуй, самая неправдоподобная вещь, которую я сегодня слышал, — заметил Люпин.
Блэк рассмеялся, а Розье едва заметно улыбнулась, несмотря на то, что зубы её и правда начинали предательски постукивать. Но в следующую секунду новый порыв ветра заставил её снова поёжиться — на этот раз куда заметнее. Сириус ничего не сказал. Он просто расстегнул свою мантию. Женевьева нахмурилась.
— Что ты делаешь?
— Ничего особенного.
— Сириус...
Он не стал спорить. Просто обхватил её за талию и притянул к себе, так что её спина оказалась прижата к его груди. Затем распахнул мантию шире и укрыл ею их обоих, словно вторым одеялом, отгородив на мгновение от пронизывающего ветра, гулявшего над озером.
Женевьева мгновенно напряглась.
— Блэк.
— Что?
— Отпусти.
— Нет.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Она попыталась чуть отодвинуться, но Сириус только удобнее перехватил её за талию, не позволяя холодному воздуху пробраться между ними.
— Ты невозможен.
— Мне это уже говорили.
— И, видимо, безрезультатно.
— Совершенно.
Ремус покачал головой, наблюдая за этой сценой как человек, который давно смирившегося с выходками лучшего друга.
— Сириус, когда-нибудь ты узнаешь, что иногда человеку достаточно просто предложить помощь.
— Я предложил.
— Ты не предложил.
— Предложил.
— Ты схватил её.
— Она бы отказалась.
Розье сухо заметила:
— Правильно.
— Вот видишь, — торжествующе сказал Сириус.
Люпин посмотрел на него с выражением человека, который решил больше не пытаться понять ход его мыслей.
— Это вообще никак не доказывает твою правоту.
— Мне достаточно.
Женевьева собиралась продолжить спор, но тут почувствовала тепло. Сначала совсем немного. Тёплая ткань мантии, согревшая плечи. Затем тепло от его груди, ощущавшееся даже сквозь одежду — живое, настоящее тепло, разгонявшее тот самый ледяной холод, что уже начинал забираться под кожу. Холод постепенно отступал, пальцы перестали неметь, а напряжение в плечах начало уходить само собой.
Она всё ещё выглядела недовольной.
— Я всё равно считаю, что это совершенно лишнее.
— Разумеется.
— И я могла бы согреться сама.
— Конечно.
— И вообще...
— Продолжай, — с удовольствием сказал Блэк. — Мне нравится слушать, как ты убеждаешь себя, что тебе холодно не было.
Она повернула голову и посмотрела на него так, будто всерьёз рассматривала возможность проклясть его прямо сейчас. Снег ложился ему на тёмные волосы, оседая на ресницах крошечными, быстро тающими звёздочками, но Сириус выдержал её взгляд с совершенно невозмутимым выражением лица.
— Не смотри на меня так. Я всё равно не испугаюсь.
— Ты самоуверенный.
— Мне часто это говорят.
Тепло становилось всё приятнее. И незаметно для самой себя Женевьева перестала сидеть так напряжённо. Плечи опустились. Пальцы разжались. Она позволила себе чуть глубже устроиться в его объятиях, а снегопад вокруг них будто стал мягче, тише, превратившись в тихий, убаюкивающий шелест где-то на самой границе слуха.
Блэк ничего не сказал. Даже не улыбнулся. Только немного поправил край мантии у неё на плече.
А потом Розье, словно совершенно случайно, опустила голову ему на плечо. Она ещё несколько секунд сохраняла вид человека, который просто устал держать голову прямо. Затем окончательно расслабилась и чуть сильнее прислонилась спиной к его груди.
Сириус посмотрел на Ремуса. Ремус посмотрел на Сириуса.
— Ни слова, — тихо предупредил Блэк.
— Я ничего не сказал.
— Именно.
Женевьева, не открывая глаз, пробормотала:
— Я всё слышу.
Сириус усмехнулся.
— Никто и не сомневался.
Она едва заметно улыбнулась. А потом Ремус снова вернулся к разговору, будто нарочно возвращая их обоих в прежнее, более безопасное русло:
— Так что насчёт Питера?
Блэк пожал плечами, не убирая руки с талии Розье.
— Я всё ещё думаю, что мы слишком много об этом говорим.
— Ты сам предложил за ним наблюдать, — напомнила Женевьева.
— Я предложил посмотреть, что он делает. Это не значит, что я собираюсь объявить его предателем.
— Хорошо, — спокойно сказала она. — Тогда не объявляй.
— Спасибо за разрешение.
— Пожалуйста.
Люпин покачал головой и тихо рассмеялся, глядя на них обоих с чем-то похожим на снисходительную, почти братскую нежность.
— Вот поэтому я и не оставляю вас двоих без присмотра. Хотя теперь я понимаю, почему вы двое так хорошо поладили.
— Мы не ладим, — одновременно сказали Сириус и Женевьева.
— Разумеется.
Блэк закатил глаза.
— Ты слишком серьёзный, Люпин. Так вот. Питер.
Розье открыла глаза и посмотрела на тёмную гладь озера, теперь почти полностью скрытую под белым, искрящимся в последних отблесках дня покрывалом.
— Он слишком хорошо умеет быть незаметным.
— Если серьёзно — мне не нравится, что Питер в последнее время слишком часто исчезает, — поддержал её Сириус.
— Может, у него свои дела, — попытался найти оправдание Ремус.
— У всех есть свои дела.
— Даже у тебя?
— Особенно у меня.
— Какие?
Блэк задумался с самым серьёзным видом, на который был способен.
— В основном очень важные.
— Например?
— Доставать тебя.
— Тогда, боюсь, ты выполняешь их слишком успешно.
Розье снова улыбнулась, но затем её лицо стало серьёзным.
— Я говорила не только об исчезновениях. Он слушает.
— Это уже говорила, — заметил Сириус.
— Я знаю. Но ты не слушал.
— Я слушал.
— Тогда почему споришь?
Блэк на мгновение задумался, и впервые за весь разговор в его голосе не осталось ни капли привычной бравады.
— Потому что не хочу верить.
После этих слов повисла тишина — тяжёлая, наполненная лишь тихим шорохом снега да далёким плеском воды где-то у самой кромки льда. Ремус медленно кивнул.
— Вот это, пожалуй, самая честная причина. Хотя если подумать... Питер редко задаёт вопросы. Но он почти всегда запоминает ответы.
Женевьева ненадолго задумалась.
— Он слишком хорошо знает, когда нужно промолчать.
— Иногда, — продолжила она, — человек молчит потому, что ему нечего сказать. А иногда — потому, что он уже знает больше, чем должен.
Люпин посмотрел на неё внимательно, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то похожее на настоящую тревогу.
— Ты действительно думаешь, что Питер способен предать нас?
— Я думаю, что не знаю его настолько хорошо, насколько считала.
Сириус медленно кивнул.
— Вот это мне нравится меньше всего.
— Почему?
— Потому что я знаю его шесть лет.
Он посмотрел на заснеженное озеро, туда, где последние отблески дневного света медленно угасали за верхушками Запретного леса.
— И всё равно иногда не понимаю, что у него в голове.
Ремус тихо произнёс:
— Возможно, он просто не уверен в себе.
— Возможно.
— Или боится.
Блэк усмехнулся без особого веселья.
— Тогда он точно не один такой.
Розье посмотрела на него. Сириус пожал плечами.
— Не все любят признавать, что им страшно.
Женевьева ничего не ответила. Она только чуть сильнее прислонилась к Сириусу, а тот, словно совершенно не заметив этого движения, продолжил смотреть на озеро. На несколько секунд повисла тишина. Ремус заговорил первым:
— Значит, наблюдаем. Без обвинений.
— И без Джеймса, — добавил Блэк.
— Особенно без Джеймса.
Розье кивнула.
— Если Питер ни при чём, мы ничего не потеряем.
— А если при чём? — спросил Сириус.
— Тогда лучше узнать это раньше.
Блэк несколько секунд молча изучал её лицо, а снег продолжал падать, оседая на её ресницах маленькими, серебристыми искрами. Потом уголок его губ приподнялся.
— Знаешь, Розье, ты иногда говоришь вещи, которые мне совсем не нравятся.
— Я стараюсь.
— Я заметил.
Ремус тихо рассмеялся.
— Кажется, вы нашли друг друга.
— Не начинай, Люпин.
— Я ничего не сказал.
— Именно это меня и беспокоит.
Женевьева снова посмотрела на озеро. Снег ложился ей на волосы, таял на ресницах, оставляя после себя лишь крошечные, блестящие капельки. Она уже не чувствовала холода. И всё же, когда Сириус чуть крепче придержал её за талию, она только пробормотала:
— Если ты кому-нибудь...
— Что?
Она подняла на него взгляд.
— Я тебя прокляну.
Блэк широко улыбнулся, и в этой улыбке, несмотря на всю недавнюю тяжесть разговора, было столько неподдельного, тёплого веселья, что даже сгущавшиеся над озером сумерки будто немного посветлели.
— Вот теперь я снова узнаю Розье.
Люпин покачал головой, глядя на них обоих с той особой нежностью, что рождается только между людьми, давно ставшими друг другу настоящей семьёй.
— Вы оба совершенно невозможны.
— Но зато не скучные, — сказал Сириус.
И на этот раз Женевьева не стала с ним спорить.
Некоторое время они молчали, наблюдая, как последние отблески дневного света гаснут за верхушками Запретного леса, а затем Ремус, явно решив, что тема Питера себя исчерпала на сегодняшний вечер, лениво спросил:
— Кстати, кто-нибудь уже придумал, куда деваться на каникулах? Мама грозится затащить меня на рождественский ужин к тётушке, которая непременно спросит, почему я такой бледный и «совсем исхудал за учебный год».
— Скажи ей, что дело в школьной еде, — фыркнул Сириус. — Работает безотказно, проверено на моей собственной родне, хотя они, по-моему, предпочли бы, чтобы я исхудал окончательно и навсегда куда-нибудь подальше от фамильного древа.
— Твоя семейная деликатность, как всегда, поражает, — сухо заметила Женевьева.
— Я стараюсь, — с достоинством откликнулся Блэк. — А ты что делаешь на каникулах, Розье? Снова закапываешься в библиотеке на две недели?
— Возможно, — уклончиво ответила она.
— Совершенно предсказуемо, — со смехом заметил Ремус. — Хотя, признаться, я не удивлюсь, если ты и книгу для отдыха выберешь такую, что читать её без словаря невозможно.
— А что бы вы предложили взамен? — с лёгким вызовом спросила Розье.
— Что угодно, лишь бы человеческое, — тут же откликнулся Сириус. — Прогулки, катание на коньках, попытки не заработать обморожение — то, чем нормальные люди занимаются зимой.
— Боюсь, у меня несколько иное представление о нормальности, — заметила Женевьева, но в её голосе уже не было прежней остроты — лишь тихая, сонная лёгкость, будто разговор постепенно убаюкивал её, как и та ровная, надёжная теплота, что окружала её со всех сторон.
Люпин продолжал что-то рассказывать про своего кузена, который каждый год умудрялся испортить рождественский ужин каким-нибудь крайне неудачным розыгрышем, а Блэк то и дело вставлял едкие комментарии, но голоса обоих постепенно начали доноситься до неё будто сквозь толщу воды — мягко, отдалённо, лишённые прежней резкости.
Веки Женевьевы отяжелели. Тепло, исходившее от Сириуса, ровный, убаюкивающий шум снегопада, тихий, размеренный разговор друзей — всё это сплелось в единое, необъяснимо уютное ощущение, которого она не позволяла себе испытывать уже очень, очень давно.
Она не заметила, как её дыхание выровнялось, а голова окончательно, беспомощно склонилась набок, найдя опору на плече Блэк.
Сириус замолчал на полуслове.
— Лунатик, — тихо позвал он, чуть скосив глаза, будто боялся спугнуть.
Ремус тоже осёкся, глядя на Женевьеву с искренним изумлением.
— Она что...
— Кажется, да, — так же тихо откликнулся Сириус, и на его лице появилось выражение, какого Ремус не видел у друга уже очень давно — что-то среднее между растерянностью и совершенно неожиданной, непривычной нежностью.
— Не шевелись, — одними губами произнёс Люпин, с трудом сдерживая улыбку.
— Я и не думал, — прошептал Блэк, осторожно, будто она была сделана из тончайшего стекла, поправляя мантию у неё на плече.
Некоторое время оба сидели совершенно неподвижно, наблюдая за тем, как снег медленно укрывает их троих белым, почти невесомым покрывалом, а Женевьева, свернувшись у плеча Сириуса, спала тем крепким, безмятежным сном, что редко посещает людей, вынужденных постоянно быть настороже.
— Знаешь, — тихо произнёс Ремус, — никогда не думал, что доживу до дня, когда увижу тебя настолько... осторожным.
— Замолчи, Люпин, — так же тихо, но без всякой злости откликнулся Блэк, не сводя взгляда с спящей девушки.
Он ещё немного помолчал, разглядывая её лицо — неожиданно спокойное, лишённое привычной сдержанности и остроты, — а затем едва слышно усмехнулся своим мыслям.
— Зеркальце, — тихо произнёс он, будто пробуя слово на вкус.
Ремус вопросительно приподнял бровь.
— Что?
— Розье, — так же тихо пояснил Сириус. — Она вечно такая... отражает всё, что ей говоришь, только острее и умнее. Никогда не поймёшь, что у неё на самом деле в голове, — всё как в зеркале, вроде бы видишь, а на деле только собственное отражение улавливаешь. Зеркальце ей подходит.
Люпин тихо рассмеялся, покачав головой.
— Только попробуй назвать её так при ней самой.
— Разумеется, попробую, — с тихой, довольной улыбкой откликнулся Сириус. — Как иначе я узнаю, прижилось прозвище или нет?
Он снова замолчал, осторожно поправляя мантию, чтобы снег не попадал ей на волосы, и в этом простом, почти незаметном жесте было куда больше сказано, чем в любой из их привычных, полных сарказма перепалок.
Снег продолжал падать над Чёрным озером — тихо, размеренно, укрывая белым покрывалом троих друзей, застывших в этом хрупком, безмолвном моменте зимнего вечера, который ни один из них не спешил нарушать.
Комментарии