Гарри Поттер и наследие де Ниль: Шёпот отражений

Сентябрь истёк незаметно, растворившись в череде уроков, ночных тренировок и коротких, сдержанных разговоров у высоких окон замка. Первого октября утренний иней впервые лёг на подоконники башни Когтеврана, а Чёрное озеро подёрнулось тонкой дымкой тумана, сквозь которую едва проступали дальние очертания Запретного леса.

Женевьева Розье к этому времени уже давно перестала считать ночи, проведённые на пустом квиддичном поле. Метла больше не казалась чужим, норовистым существом, готовым сбросить наездницу при первом же неосторожном движении, — теперь она слушалась легко, почти невесомо, отзываясь на малейший наклон тела.

В одну из последних сентябрьских ночей, когда луна ярко освещала пустые трибуны, Женевьева впервые решилась на нечто большее, чем простые развороты и торможения. Она разогналась вдоль поля, а затем резко ушла в крутое пике, направляя метлу почти отвесно к земле, прежде чем в последний момент вывернуть древко и взмыть обратно вверх, оставив за собой короткий, торжествующий смешок, эхом разнёсшийся над пустым стадионом.

— Финт Вронского, — пробормотала она себе под нос, переводя дыхание и чувствуя, как сердце колотится не столько от страха, сколько от настоящего, непритворного восторга. — Кажется, получилось.

Мяч, позаимствованный из спортивного шкафа, теперь послушно ложился в её раскрытую ладонь почти при каждой попытке — обманчивые, петляющие траектории тренировочного снитча она научилась предугадывать с той лёгкостью, что приходит только после десятков, если не сотен часов упорной практики.

Дневная же жизнь Женевьевы Розье продолжала сплетаться из привычных уже нитей — уроков, обязанностей старосты, и, конечно, тех самых сред, когда она патрулировала коридоры замка вместе с Регулусом Блэком. Их разговоры становились всё длиннее, паузы между репликами — всё более естественными, лишёнными прежней настороженности. Однажды, когда они остановились у окна на седьмом этаже, глядя на первые сентябрьские звёзды, Регулус вдруг протянул ей маленькую книгу в потрёпанном переплёте — сборник французских сонетов, который, по его словам, случайно нашёл в букинистической лавке Хогсмида и подумал, что ей это понравиться.

— Мне показалось, тебе это близко, — сказал он, слегка смущённо, будто сам удивлялся собственному порыву. — Учитывая твои французский корни по материнской линии.

Женевьева Розье приняла книгу с искренней благодарностью, а Александра, глубоко внутри, отметила про себя, как редко Регулус Блэк вообще позволял себе подобные жесты — и что ей самой, к собственному изумлению, это было приятно куда больше, чем она готова была себе признать.

Она не позволяла этому чувству разрастаться дальше простого, тёплого узнавания. Слишком многое она знала о том пути, что лежал перед этим юношей, — о выборе, который ему только предстояло сделать, о цене, которую он в итоге за него заплатит. Но по средам, идя рядом с ним по опустевшим коридорам замка, Женевьева Розье позволяла себе на несколько часов забыть об этом знании, растворяясь в простом, ничем не отягощённом настоящем.

С Римусом Люпином дружба, тем временем, завязалась куда более неожиданным образом — ещё в конце сентября, задолго до того, как первый иней тронул башни замка. Дело было поздним вечером, когда Женевьева Розье, возвращаясь из библиотеки, случайно заметила в одном из тёмных коридоров сгорбленную фигуру, привалившуюся к каменной стене. Римус  выглядел совсем плохо — бледный до синевы, с испариной на лбу, дрожащими руками сжимая собственное плечо.

— Люпин? — тихо позвала она, подходя ближе. — Что с тобой?
— Ничего, — прохрипел он, явно из последних сил стараясь держаться прямо. — Просто... голова закружилась.

Женевьева прекрасно понимала истинную причину его состояния — приближающееся полнолуние.

— Обопрись на меня, — решительно сказала она, подставляя плечо. — Я провожу тебя до лазарета.
— Не стоит, правда, — попытался возразить он, но Александра, глубоко внутри, уже приняла решение и не собиралась от него отступать.

Она довела его до дверей больничного крыла, где мадам Помфри, увидев состояние юноши, тут же засуетилась, бросив Женевьеве короткое, благодарное «спасибо, мисс Розье, дальше я сама».

С той ночи Люпин стал смотреть на неё немного иначе — не с прежней настороженностью, а с осторожным, постепенно крепнущим доверием. Они начали пересекаться в библиотеке чаще, чем прежде, — оба, как оказалось, разделяли искреннюю любовь к старым, потрёпанным томам по истории магии, оба предпочитали тихие уголки шумным компаниям.

— Ты никогда не спрашиваешь, — заметил он однажды, когда они вместе разбирали пыльные фолианты в дальнем углу библиотеки, — почему я так часто пропускаю занятия или выгляжу настолько уставшим после определённых ночей.

Розье лишь пожала плечами, продолжая листать страницу.

— У каждого есть право на собственные тайны, — спокойно ответила она. — Я не считаю нужным вторгаться в чужие, пока меня об этом не попросят.

Римус долго молчал, глядя на неё с выражением, в котором смешались удивление и что-то похожее на глубокую, почти болезненную благодарность.

— Спасибо, — тихо сказал он наконец, и в этом коротком слове было куда больше смысла, чем в любых долгих объяснениях.

С тех пор их дружба крепла тихо, но уверенно — без лишних вопросов, без ненужных откровений, лишь на основе того молчаливого, взаимного уважения, что порой оказывается куда прочнее любых громких клятв.

Так и текли дни Женевьевы Розье — сплетаясь из осенних сумерек, тихих разговоров у окон замка, ночных полётов над пустым полем и той странной, всё более отчётливой уверенности, что эта чужая некогда жизнь постепенно, становится по-настоящему своей.

Гостиная Когтеврана вечером была наполнена привычным гулом голосов — кто-то доигрывал партию в шахматы у камина, кто-то корпел над эссе по трансфигурации, разложив пергаменты прямо на полу. Женевьева устроилась в одном из мягких кресел у окна с книгой на коленях, когда к ней подсела Мариэтта Флинт — одна из охотниц команды, невысокая, шустрая девушка с копной каштановых кудрей.

— Ты представляешь, завтра уже тренировка! — воскликнула она, плюхаясь в соседнее кресло с таким восторгом, будто речь шла о финале школьного кубка. — Целое лето ждала.
— Представляю, — с лёгкой улыбкой отозвалась Розье, откладывая книгу.
— Ты как, готова? Всё-таки первый год в роли капитана, — Мариэтта посмотрела на неё с искренним, почти детским любопытством.
— Постараюсь не разочаровать, — спокойно ответила Женевьева, хотя внутри неё что-то сжалось от лёгкого, но настойчивого волнения.
— Да брось, ты лучший ловец, которого я видела за все годы в Хогвартсе, — беспечно отмахнулась Флинт. — Все знают, что тебе просто нет равных.

Женевьева ничего не ответила, лишь чуть склонила голову, принимая комплимент с той сдержанной благодарностью, что уже стала её второй натурой.

Завтрашний день неумолимо приближался, и с ним — первое настоящее испытание её нового положения. Утро субботы выдалось на редкость ясным для начала октября — прохладный воздух был пропитан запахом влажной травы, а бледное солнце едва пробивалось сквозь лёгкую дымку тумана над квиддичным полем.

Команда Когтеврана собралась у раздевалок ровно в десять, семеро игроков в синих с бронзой мантиях, все взволнованные и полные того особого предвкушения, что охватывает каждого перед первой тренировкой сезона.

— Разминаемся, потом отрабатываем построения, а после — свободный полёт с ловлей снитча, — коротко объявила Женевьева, оседлав метлу с той уверенностью, что далась ей ценой бесчисленных бессонных ночей.

Она поднялась в воздух первой — плавно, легко, без единого намёка на неуверенность, — и остальные игроки последовали за ней, начиная привычную разминку кругами над полем. Следующий час пролетел почти незаметно. Отбивалы отрабатывали удары по бладжерам, охотницы тренировали передачи, а вратарь методично отражал один бросок за другим.

Розье же кружила высоко над полем, зорко высматривая крошечный золотой снитч, отпущенный специально для тренировки. Когда наконец блеснувшая искра метнулась в сторону трибун, она среагировала мгновенно — резкий разворот, стремительное пике, вытянутая рука, — и уже через несколько секунд торжествующе подняла зажатый в кулаке мячик над головой под восторженные крики команды.

— Вот это да! — присвистнул один из отбивал. — Даже Хиггс так быстро не ловил в прошлом году!

Женевьева спустилась чуть ниже, позволяя себе короткую, довольную улыбку — искреннюю, не наигранную, рождённую настоящей, честной радостью от того, что тело, наконец, слушается её так, как должно было слушаться всегда. Она не заметила, что за тренировкой всё это время наблюдали четверо зрителей, устроившихся на трибунах для гостей факультета.

— Она действительно хороша, — с неохотным уважением признал Сириус, глядя, как Розье выполняет очередной безупречный вираж.
— Хороша — не то слово, — пробормотал Джеймс, прищурившись, и в его взгляде читалось нечто куда менее восторженное, чем в голосе друга.

Он до сих пор не забыл того тихого, ледяного шёпота в библиотеке — «особенно интересно, что подумает по этому поводу декан вашего факультета» — и с тех пор поглядывал на Женевьеву Розье с плохо скрываемой настороженностью, граничащей с раздражением. Когда тренировка закончилась и команда начала спускаться на землю, Джеймс поднялся с трибуны первым, направляясь прямиком к ней с той развязной уверенностью, что отличала его каждый раз, когда он считал себя вправе разобраться с чем-то лично.

— Розье, — окликнул он, встав у неё на пути прежде, чем она успела сделать ещё пару шагов. — На пару слов.

Женевьева остановилась, спокойно глядя на него снизу вверх.

— Слушаю.
— Насчёт того разговора в библиотеке, — начал Джеймс, понижая голос и придвигаясь чуть ближе, чем требовали приличия, — я хочу удостовериться, что ты понимаешь, насколько серьёзны последствия, если хоть слово из того, что ты знаешь, дойдёт до чужих ушей.
— Я уже сказала тебе, чего хочу, — спокойно ответила Женевьева, не отступая ни на шаг.
— Хотел бы я в это верить, — процедил Джеймс.
— Хотел бы я в это верить, — эхом повторил Сириус, подходя ближе с той характерной, ленивой уверенностью, что отличала каждое его движение, — потому что, признаться, мы не привыкли, чтобы кто-то посторонний держал над нашими головами подобный меч.

Рядом с ним неспешно приблизился Римус — и Поттер , и Блэк, и даже суетливо семенивший позади Питер приготовились к тому, что сейчас последует очередной раунд напряжённого, полного скрытых угроз разговора.

Вместо этого Люпин, не сказав ни единого слова приветствия, просто шагнул вперёд и обнял Розье — тепло, естественно, будто делал это уже сотни раз прежде. Она обняла его в ответ так же легко, и они на мгновение застыли в этом коротком, дружеском объятии, а затем, отстранившись, коснулись друг друга лёгким поцелуем в щёку — тем самым жестом, который не оставлял ни малейших сомнений в подлинности их близости.

Джеймс замер с приоткрытым ртом. Сириус изумлённо приподнял брови, переводя взгляд с Ремуса на Женевьеву и обратно, будто пытался понять, не ошибся ли он адресом. Питер и вовсе застыл на полпути, явно не веря собственным глазам.

— Ты была просто великолепна там, наверху, — сказал Ремус, отступая на полшага, но не выпуская её руки из своей. — Особенно тот финт перед самым концом.
— А ты, — с тёплой улыбкой заметила Женевьева, окидывая его внимательным взглядом, — сегодня выглядишь на удивление хорошо. Отдохнул наконец?
— Немного, — коротко ответил он, и в его голосе прозвучала та особая, доверительная нотка, что рождается только между людьми, давно переставшими нуждаться в лишних объяснениях.

Она мягко взяла его под руку, и они неспешно двинулись прочь от раздевалок, в сторону дальнего края поля, продолжая разговор так, будто рядом никого больше не существовало.

— Что за книгу ты вчера нашёл? — спросила Женевьева, склонив голову чуть ближе к его плечу. — Ты обещал рассказать подробнее.
— «Тёмные искусства и их применение в обороне», — оживился Римус. — Довольно старое издание, но там есть глава про...

Их голоса постепенно стихали, растворяясь в прохладном октябрьском воздухе, пока оба неспешно удалялись всё дальше по полю, полностью поглощённые собственным разговором. Трое оставшихся Мародёров так и стояли неподвижно, глядя им вслед.

— Что это только что было? — первым нарушил молчание Блэк, всё ещё не веря собственным глазам.
— Понятия не имею, — пробормотал Джеймс, машинально поправляя очки, будто это могло изменить увиденное. — С каких пор Лунатик вообще с кем-то так... — он не договорил, неопределённо взмахнув рукой.
— С кем-то целуется в щёку на людях? — подсказал Сириус, всё ещё изумлённо глядя вслед удаляющейся паре. — Никогда о таком не слышал. Он даже с нами обнимается через раз, а тут...

Питер нервно хихикнул, переводя взгляд то на друзей, то на удаляющиеся фигуры Римуса и Женевьевы.

— Может, они давно знакомы? — робко предположил он. — Может, ещё с детства?
— Римус никогда не упоминал никакой Розье, — возразил Джеймс, нахмурившись. — Мы бы знали.

Сириус скрестил руки на груди, задумчиво глядя вслед другу.

— Знаешь, — протянул он наконец, — а ведь она фактически заткнула нам рот, пригрозив разоблачением, а сейчас уже воркует с Лунатиком, как со старым добрым приятелем. Довольно ловко.
— Мне это не нравится, — угрюмо отрезал Джеймс, провожая взглядом две удаляющиеся фигуры прищуренным, настороженным взглядом. — Совсем не нравится.
— Кажется, — задумчиво добавил Сириус, — у нашего Лунатика появился секрет, которым он не спешит с нами делиться.

Все трое замолчали, наблюдая, как Римус и Женевьева, всё ещё увлечённые собственной беседой, скрываются за поворотом дорожки, ведущей от квиддичного поля обратно к замку.

Прошло не больше двух дней, прежде чем Хогвартс подарил Сириусу Блэку очередной повод для очередной, тщательно спланированной проделки — на этот раз касавшейся то ли Филча, то ли миссис Норрис, то ли всего сразу, если верить обрывкам разговоров, доносившимся из-за факультетского стола Гриффиндора за завтраком.

Женевьева узнала об этом чистой случайностью, спускаясь по одной из боковых лестниц замка поздним вечером после очередного дежурства. Впереди, у поворота коридора, она заметила знакомую тёмную шевелюру — Сириус, стоя на цыпочках, отчаянно пытался дотянуться до верхней полки одного из старых, давно заброшенных шкафов, втиснутых между двумя рыцарскими доспехами.

— Ловчее не придумал? — не удержалась она, останавливаясь чуть поодаль.

Блэк резко обернулся, едва не потеряв равновесие, и на мгновение его лицо приняло виноватое, почти мальчишеское выражение — то самое, что мгновенно выдавало его с головой всякий раз, когда он затевал что-то, чего затевать точно не стоило.

— Розье, — протянул он с наигранной небрежностью. — Как удачно.
— Что ты ищешь? — спросила она, подходя ближе и с любопытством разглядывая полуоткрытую дверцу старого шкафа, из которой торчали пыльные свитки пергамента и какие-то давно позабытые магические приборы.
— Мне нужен один ингредиент, — признался Сириус после короткой заминки, явно решив, что скрывать бессмысленно, раз уж его застали на месте преступления. — Здесь, по слухам, хранится старый запас толчёного рога единорога — Слизнорт давным-давно списал его как испорченный, а на деле там осталась пара унций вполне пригодного порошка.
— И зачем тебе рог единорога в такой поздний час? — приподняла бровь Женевьева.
— Скажем так, — он одарил её своей фирменной, обезоруживающей улыбкой, — у нас с Джеймсом созрел один небольшой план относительно завтрашнего урока зельеварения. Ничего разрушительного, обещаю. Разве что Слизнорт получит повод для очередной пятиминутной лекции о безответственности молодёжи.

Женевьева невольно фыркнула, разглядывая беспорядочно сваленные внутри шкафа предметы.

— Ты роешься там уже добрых десять минут, судя по количеству пыли на твоей мантии, — заметила она. — И, кажется, никак не можешь найти нужную полку.
— Есть такое, — неохотно признал Сириус, снова взглянув на верхний ряд шкафа, до которого при всём желании не мог дотянуться без палочки, а колдовать в коридоре после отбоя было слишком рискованно — портреты имели дурную привычку докладывать обо всём подозрительном ближайшему старосте или, того хуже, самому Филчу.

Розье на мгновение задумалась, а затем, не говоря ни слова, тихо взмахнула собственной палочкой — почти незаметным, коротким движением, отточенным долгими часами практики где-то в совершенно другом времени, под руководством совершенно другого, куда более требовательного учителя.

Дверца шкафа послушно отворилась шире, а маленький, пыльный свёрток с пожелтевшей этикеткой плавно выплыл с верхней полки, опустившись прямо в подставленную ладонь Сириуса. Тот на мгновение замер, изумлённо разглядывая находку.

— Как ты это сделала настолько тихо? — спросил он, переводя взгляд с порошка на неё саму с искренним, почти детским восхищением. — Обычно подобные заклинания хоть немного, но шумят.
— Практика, — коротко ответила Розье, убирая палочку обратно в карман мантии.
— А если бы нас увидел кто-то из преподавателей? — с любопытством продолжил он, явно всё ещё не до конца веря собственной удаче.
— Тогда, — спокойно пожала плечами Женевьева, — я бы сказала, что мы оба искали здесь... что-нибудь, а ты — что просто помогал мне. Достаточно правдоподобно для полуночного коридора.

Блэк несколько долгих секунд смотрел на неё с выражением, в котором смешались изумление и что-то похожее на неохотное, но искреннее уважение — то самое выражение, что появлялось у него крайне редко, лишь в отношении людей, сумевших по-настоящему его удивить.

— Знаешь, Розье, — наконец протянул он, пряча свёрток во внутренний карман мантии, — а ты не так проста, как кажешься на первый взгляд.
— Немногие являются такими, какими кажутся, — с лёгкой, почти незаметной улыбкой ответила Женевьева.
— Спасибо, — сказал он уже совершенно другим тоном, без прежней бравады, — за помощь. И за то, что не сдала меня декану на месте.
— Не за что, — просто ответила она. — Считай это ответной любезностью за все те баллы, что я сняла с вашей четвёрки в начале семестра.

Сириус коротко рассмеялся — искренне, без всякой издёвки, — и, кивнув ей на прощание, поспешил прочь по коридору, явно торопясь доставить драгоценный порошок Джеймсу, прежде чем их план потеряет актуальность до утра.

Розье ещё несколько мгновений стояла у полуоткрытого шкафа, глядя ему вслед с лёгкой, задумчивой улыбкой, а затем неспешно закрыла дверцу и продолжила свой путь обратно в башню Когтеврана.

Приглашение прийти на тренировку слизеринской команды Регулус произнёс вскользь, почти небрежно — что-то о новой тактике построения, о том, что ему было бы интересно услышать её мнение как капитана соперничающего факультета.

Женевьева согласилась, не придав этому особого значения. Она не знала — да и не могла знать, — что истинная причина этого приглашения крылась вовсе не в тактике.

Просто в последние недели Регулус Блэк поймал себя на том, что ему становится спокойнее, когда она рядом, — спокойнее, чем он готов был признать даже самому себе, — и мысль о том, что она проведёт этот час где-то далеко от него, за очередной книгой в библиотеке, отчего-то показалась ему совершенно невыносимой.

Середина октября принесла с собой первые по-настоящему холодные дни — озеро подёрнулось свинцовой рябью, а деревья вокруг замка почти полностью облетели, устилая дорожки золотисто-багряным ковром.

Женевьева устроилась на пустой скамье гостевой трибуны, кутаясь в мантию от пронизывающего ветра, и наблюдала, как семеро игроков в зелёных с серебром мантиях поднимаются в воздух, начиная привычную разминку.

Регулус, безошибочно узнаваемый по уверенной, отточенной манере держаться в седле метлы, отдавал короткие команды охотникам. Рядом с ним, чуть поодаль, разминались двое юношей.

Один — темноволосый, с копной непослушных, вьющихся кудрей, падавших на лоб, — окинул трибуны быстрым, оценивающим взглядом и тут же отвернулся, явно не находя в пустых гостевых местах ничего интересного. Этого юношу Розье видела впервые, и что-то в его небрежной, почти дерзкой посадке в седле метлы подсказывало ей, что знакомство с ним едва ли обещало быть спокойным.

Второй же... Женевьева забыла, как дышать.

Светлые волосы, растрёпанные ветром. Узнаваемый, до боли знакомый разворот плеч. Лицо — то самое лицо, что она видела прежде лишь однажды, на пожелтевшей странице старой семейной хроники, под скупой, безжалостной строчкой: погиб во время столкновения с аврорами.

Он парил над полем на расстоянии каких-то тридцати ярдов от неё, живой, смеющийся чему-то, что сказал ему темноволосый товарищ. Совершенно, абсолютно живой.

Земля будто качнулась у Розье под ногами, хотя она по-прежнему сидела неподвижно, а в ушах вдруг зашумело так, словно она снова оказалась под водой — там, в ледяной глубине давнего кошмара, из которого никак не могла выбраться на поверхность. Он не должен был быть здесь. Не сейчас. Не живым.

Блэк, круживший неподалёку, заметил её неподвижный, слишком пристальный взгляд — взгляд, устремлённый явно не на тактические построения команды, а куда-то сквозь них, в пустоту, — и, мгновенно насторожившись, направил метлу ближе к трибунам.

— Женевьева?

Голос прозвучал глухо, будто издалека. Она моргнула, с трудом заставляя себя вернуть лицу привычное спокойствие, хотя сердце всё ещё колотилось где-то в горле с такой силой, что казалось, вот-вот вырвется наружу.

— Всё в порядке, — выговорила она, хотя даже сама не узнала собственный голос.

Регулус проследил за направлением её взгляда, задержавшегося на светловолосом игроке, и его лицо тут же смягчилось понимающей, почти извиняющейся полуулыбкой.

— Ах, точно, — сказал он. — Ты же не видела его с самого начала года. Эван выписался из Мунго только вчера. Обычное несчастье на дежурстве, он ведь устроился стажёром к аврорам этим летом. Досталось ему прилично, но целители всё же поставили на ноги.
— Барти иногда бывает чуть более резким, чем следовало бы, — добавил он, слегка кивнув в сторону темноволосого товарища Эвана. — Не принимай на свой счёт, если он вдруг что-то ляпнет не подумав.
— Не приму, — тихо ответила Женевьева, хотя мысли её сейчас были совсем не о резкости незнакомого юноши.

Блэк ещё мгновение задержал на ней взгляд — внимательный, чуть встревоженный, будто хотел удостовериться, что она действительно пришла в себя, — а затем коротко кивнул и вернулся к команде.

Прежде чем Розье успела до конца прийти в себя, метла её брата уже скользила в её сторону — он тоже заметил сестру на трибунах, и по его лицу расплылась широкая, совершенно искренняя улыбка.

— Нева!

Он спрыгнул с метлы прямо у края трибуны с той небрежной лёгкостью, что свойственна лишь опытным игрокам, привыкшим к высоте так же, как к твёрдой земле, и в следующее мгновение уже сжимал её в крепких, братских объятиях. Она обняла его в ответ — судорожно, куда крепче, чем требовала простая радость встречи, — вдыхая незнакомый, но одновременно необъяснимо родной запах: смесь осеннего ветра, влажной травы и чего-то тёплого, почти домашнего, что она никогда прежде не вдыхала, но что почему-то отозвалось в груди острой, режущей тоской.

— Ты как будто увидела привидение, — со смехом заметил он, чуть отстраняясь, но не выпуская её из рук. — Соскучилась, значит?
— Очень, — прошептала она, и это была чистая, ничем не приукрашенная правда, хотя причина этой тоски по человеку, которого она видела впервые в жизни, крылась совсем не в том, что мог предположить сам Эван.

Он чуть отстранился, окидывая её внимательным, изучающим взглядом, и в его лице на мгновение мелькнуло лёгкое замешательство.

— Ты изменилась, — сказал он, слегка склонив голову набок, точно пытаясь разгадать какую-то загадку. — Не могу понять, в чём именно. Но... что-то другое. Повзрослела, что ли, за то время, что я провалялся в больнице.
— Много всего случилось, — уклончиво отозвалась Женевьева, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё ещё дрожало каждой клеточкой.

Он взглянул по сторонам — на Регулуса, поглощённого построением команды, на Барти, нетерпеливо круживших чуть поодаль, — и, убедившись, что никто не прислушивается, понизил голос, переходя на французский. Тот самый язык, на котором, судя по всему, они говорили друг с другом ещё с самого детства — язык, принадлежавший только им двоим, недоступный чужим ушам.

— Comment vas-tu vraiment? — тихо спросил он. ~Как ты на самом деле?

Александра на мгновение замерла. Родной для неё, язык хлынул откуда-то из самых глубин собственной, настоящей памяти — из тех бесконечных, старательных уроков, которые она проходила совсем в другой жизни, в другом времени... французский, итальянский и ещё несколько наречий древних магических родов Европы, которые она годами оттачивала именно для того, чтобы однажды суметь так же свободно, без запинки, ответить любому, кто заговорит с ней на языке.

— Je... — она запнулась, подбирая нужные слова. — Je tiens le coup. ~Я держусь.

Эван внимательно всмотрелся в её лицо, и в его светлых глазах отразилась та же самая невыносимая тяжесть, что не отпускала её саму с той самой ночи в конце августа.

— Je pense à eux tous les jours, — тихо произнёс он, отводя взгляд куда-то в сторону кромки Запретного леса. — Maman... papa... ~Я думаю о них каждый день. Мама... папа...

Он не договорил, и Женевьева почувствовала, как у неё перехватывает дыхание — не от притворства, а от настоящей, острой боли за этого юношу, потерявшего родителей, которых сама она никогда не знала, но чью утрату теперь была вынуждена нести как свою собственную.

— Je sais, — тихо ответила она, беря его за руку. — Moi aussi. ~Я знаю. Я тоже.
— On m'a dit que tu étais la seule à t'en sortir, — сказал Эван, и голос его на мгновение дрогнул. — J'étais à Ste Mangouste quand c'est arrivé. Je n'ai même pas pu... ~Мне сказали, что ты единственная, кто выбрался. Я был в Мунго, когда это случилось. Я даже не смог...

Он замолчал, крепко сжав её пальцы своими, и Розье впервые увидела, как на глазах у этого высокого, уверенного в себе юноши блеснули непролитые слёзы.

— Tu n'aurais rien pu faire, — мягко сказала она, придвинувшись ближе и снова обнимая его — на этот раз медленнее, бережнее, чем в первый раз. — Personne n'aurait pu. ~Ты бы ничего не смог сделать. Никто бы не смог.

Эван кивнул, уткнувшись лбом в её плечо на короткое, почти незаметное мгновение — жест настолько по-детски беззащитный, что Женевьева ощутила, как у неё самой защипало в глазах.

— Je suis content que tu ailles bien, — наконец сказал он, отстраняясь и вытирая глаза с лёгким, смущённым смешком. — Enfin... aussi bien que possible. ~Я рад, что с тобой всё хорошо. Ну... насколько это вообще возможно.
— Moi aussi, — тихо ответила она. ~Я тоже.

— Розье! — донёсся со стороны поля нетерпеливый голос Барти. — Регулус говорит, тренировка продолжается без тебя, если не поторопишься!

Эван закатил глаза, но в этом жесте уже не было прежней тяжести — только братская лёгкость, которую он явно старался вернуть себе усилием воли.

— Il faut que j'y aille, — сказал он, поднимаясь и отряхивая мантию. — Mais on se voit bientôt, d'accord? ~Мне нужно идти. Но мы скоро увидимся, хорошо?
— Promis, — с лёгкой, дрожащей улыбкой ответила Женевьева. ~ Обещаю.

Он ещё раз коротко сжал её плечо, а затем, оседлав метлу, взмыл обратно в воздух — присоединяясь к нетерпеливо дожидавшемуся его Барти, снова смеясь чему-то, что тот сказал, будто несколько минут назад между ними не происходило ничего, кроме обычного разговора двух родных людей.

Розье осталась сидеть неподвижно на трибуне, наблюдая за удаляющейся в воздух фигурой брата, чувствуя, как по щеке медленно скатывается одна-единственная слеза — не наигранная, не изображённая ради правдоподобия роли, а самая настоящая, рождённая тяжестью чужого, но теперь уже полностью своего горя.