Гарри Поттер и наследие де Ниль: Шёпот отражений

Ночь встретила её жаром и запахом гари ещё до того, как Александра успела до конца осознать, что зеркальный переход завершился.

Небо над горизонтом было неестественно оранжевым — не от заката, которого в этот час быть уже не могло, а от пламени, поднимавшегося где-то впереди, за невысокой каменной оградой. Она стояла на пустынной дороге, обсаженной старыми вязами, и в лёгком ночном ветре отчётливо слышался треск горящего дерева.

Родовое поместье Розье. Она узнала его сразу — по описаниям из хроник, по смутным образам, которые показывало ей зеркало во время бесконечных тренировок последних дней. Только теперь, наяву, дом выглядел куда страшнее любых картин. Высокие окна верхних этажей уже занялись огнём, и алые языки пламени жадно облизывали резные наличники, поднимаясь всё выше, к самой крыше.

Александра застыла на мгновение, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Где-то там, за этими стенами, в эту самую секунду умирала настоящая Женевьева Розье. Умирала вместе с родителями, так и не узнав, что где-то далеко, в будущем, которое никогда для неё не наступит, останется лишь несколько сухих строк в старой семейной хронике.

Времени на сомнения не было. Она быстро опустила взгляд на свою сумку. Оба чемодана — тот, что с книгами и письмами, и тот, что с платьями и всем необходимым для новой жизни, — под коротким, отточенным до автоматизма движением палочки послушно сжались до размера спичечных коробков. Де Ниль  ловко подхватила их и уложила в маленькую дорожную сумку, висевшую у неё на плече.

Сова, всё это время сидевшая тихо, неподвижно, будто чувствуя важность момента, слегка встрепенулась, когда Александра протянула ей сумку.

— Лети, — тихо сказала она, привязывая тонкий ремешок к когтистой лапе. — Найди меня позже. Не сейчас.

Птица издала едва слышное уханье, будто соглашаясь, а затем одним мощным взмахом крыльев поднялась в воздух, растворяясь в тёмном, подсвеченном пожаром небе.

Де Ниль сделала глубокий вдох. Она закрыла глаза всего на секунду — ровно столько, сколько требовалось, чтобы почувствовать, как под кожей начинает разливаться знакомое, тянущее ощущение перемены. Черты лица медленно поплыли, будто отражение на воде, тронутое лёгким ветром. Светлые волосы, тонкие благородные скулы, холодные светло-лиловые глаза — облик, отточенный за долгие часы перед зеркалом, лёг на неё так естественно, словно она действительно родилась с этим лицом.

Женевьева Розье открыла глаза. Она бросилась к воротам.

Створки были распахнуты настежь — видимо, кто-то уже пытался бежать этим путём раньше неё. Жар ударил в лицо сразу, как только она пересекла границу сада, но Александра лишь плотнее сжала зубы, напоминая себе: огонь не может причинить ей вреда. Никогда не мог. Это была единственная вещь во всём этом кошмаре, в которой она была абсолютно уверена.

Дом полыхал уже почти целиком. Крыша над западным крылом с оглушительным треском обрушилась, взметнув сноп искр в чёрное ночное небо. Где-то в глубине здания раздался протяжный, страшный звук — то ли крик, то ли просто скрежет рушащихся перекрытий, — и де Ниль  невольно вздрогнула, хотя точно знала: спасать там уже некого.

Она вбежала в парадный вход, туда, где ещё оставался относительно свободный проход между стенами пламени. Дым сразу забил лёгкие — едкий, густой, пахнущий палёным деревом и чем-то ещё, чему она предпочла не подбирать названия.

— Помогите! — закричала она, и голос, вырвавшийся из горла, был не её собственным, а голосом Женевьевы — чуть выше, чуть более резким от ужаса и дыма. — Кто-нибудь!

Она бежала по горящему коридору, время от времени уклоняясь от падающих балок, хотя прекрасно знала, что даже прямое попадание не причинит ей серьёзного вреда. Но действовать нужно было правдоподобно — так, как действовал бы настоящий человек, объятый настоящим страхом.

Впереди, у распахнутых дверей парадного крыльца, уже собралась небольшая толпа — авроры в форменных мантиях, несколько соседей, разбуженных заревом пожара, кто-то поспешно вызывал воду заклинаниями, но огонь, судя по неестественному, слишком яркому оттенку пламени, не поддавался обычной магии.

— Там кто-то есть! — закричал один из авроров, заметив мелькнувший в дверях силуэт.

Александра — теперь уже полностью Женевьева — выбежала наружу, закашлявшись, покачнувшись, будто вот-вот готова была упасть. Чьи-то руки подхватили её, оттащили подальше от пылающего крыльца, уложили на прохладную ночную траву.

— Мисс Розье! — воскликнул кто-то знакомым, встревоженным голосом. — Мерлин милостивый, вы живы!

Она подняла взгляд, всё ещё тяжело дыша, размазывая ладонью несуществующую сажу по щеке, и увидела перед собой встревоженное лицо пожилого волшебника — судя по форменной мантии, одного из старших авроров, прибывших на место.

— Мои... — прохрипела она, и в этот момент ей не пришлось даже притворяться, что голос дрожит по-настоящему. — Мои родители... Эван...

Она не договорила, позволив словам оборваться рыданием, которое, как ни странно, оказалось совсем не наигранным. Потому что где-то за её спиной, в объятом пламенем доме, действительно умирали люди.

Дальнейшие часы слились для неё в туманную, лихорадочную последовательность образов — забота авроров, короткая аппарация в больницу Святого Мунго, встревоженные голоса целителей, осматривавших её на предмет ожогов и магического истощения и с недоумением обнаруживавших, что девушка, чудом выбравшаяся из пожара, поглотившего весь дом, не получила ни единой царапины.

— Невероятно, — пробормотал один из целителей, водя палочкой над её плечом. — Ни следа ожогов. Даже дым, кажется, не тронул лёгкие так сильно, как должен был.
— Шок иногда творит странные вещи с организмом, — неуверенно предположила молодая колдоведьма рядом.

Александра — теперь уже безраздельно Женевьева, вплоть до самых глубин собственного сознания, — лишь молча смотрела в потолок больничной палаты, продолжая изображать оцепенение, которое, впрочем, не требовало особого притворства.

Мысль о том, что где-то там, в пепле сгоревшего дома, остались тела настоящих родителей Женевьевы — людей, которых она никогда не знала, но чью жизнь теперь предстояло прожить вместо погибшей дочери, — тяжёлым камнем оседала где-то под рёбрами.

Министерство быстро закрыло дело, объявив пожар несчастным случаем — то самое официальное заключение, которое она уже читала в семейной хронике за много десятилетий вперёд.

Опекунство над несовершеннолетней наследницей рода временно передали дальней родственнице, пожилой тётушке, жившей во Франции и, к счастью для Александры, не проявлявшей ни малейшего желания вмешиваться в жизнь племянницы, которую видела едва ли дважды за всю её жизнь.

Первого сентября Хогвартс-экспресс, как и всегда, отправился с платформы девять и три четверти ровно в одиннадцать утра.

Женевьева — заняла место в одном из последних купе, прижавшись лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как знакомый лондонский пейзаж сменяется зелёными полями. Она чувствовала странное, тревожное спокойствие — то самое чувство, что бывает перед прыжком в неизвестность, когда отступать уже поздно, а вперёд идти боязно, но неизбежно.

— Розье? — переспросила одна из когтевранок, широко распахнув глаза, стоило Женевьеве войти в вагон, где уже расположилось несколько её однокурсников. — Мерлинова борода, это правда ты?

Женевьева лишь сдержанно кивнула, привычным движением поправляя выбившуюся прядь светлых волос.

— Ты... — девушка, кажется, никак не могла подобрать слов, разглядывая её с нескрываемым удивлением. — Ты будто стала совсем другой за лето.
— Горе меняет людей, — спокойно ответила Александра, и в её голосе прозвучала именно та холодная, аристократическая сдержанность, которую она так долго и кропотливо оттачивала перед зеркалом.

Разговоры о её изменившейся внешности продолжались весь оставшийся путь до замка — приглушённый шёпот за спиной, любопытные взгляды, которые она ловила краем глаза, проходя по коридорам Хогвартс-экспресса.

Кто-то шептался, что горе странным образом «облагородило» черты юной наследницы Розье. Кто-то предполагал, что она, должно быть, специально изменила внешность с помощью какого-то дорогого зелья, желая начать учебный год с чистого листа после трагедии, обрушившейся на её семью.

Александра не спешила ни подтверждать, ни опровергать эти домыслы. Молчание, как она давно успела понять, часто оказывалось куда убедительнее любых объяснений.

Карета, в которой она ехала вместе с тремя другими шестикурсницами Когтеврана, медленно поднималась по знакомой дороге к замку. За окном сгущались сумерки, и высокие башни Хогвартса постепенно проступали из вечерней дымки — именно такими, какими Александра помнила их по собственному, только теперь, без Амбридж, без тени войны, нависшей над коридорами её собственного времени, замок казался странно, почти пугающе спокойным.

Она напомнила себе: этот покой был обманчив. Совсем скоро — если верить тому немногому, что она знала из хроник, — здесь тоже начнётся своя война. Просто её первые раскаты ещё только зарождались где-то за пределами этих древних стен.

Наконец кареты остановились у главного входа, и толпа учеников хлынула внутрь, в тепло и свет Большого зала.

Он встретил новых и вернувшихся учеников привычным гулом сотен голосов, мерцанием тысяч свечей под зачарованным потолком, отражавшим сегодня ясное звёздное небо позднего лета. Женевьева вошла в числе последних, сохраняя ту же сдержанную осанку, что уже успела стать её второй кожей за считанные дни.

Взгляды провожали её почти на каждом шагу — некоторые с искренним сочувствием, зная о трагедии, постигшей род Розье этим летом, другие — с плохо скрытым любопытством, разглядывая её изменившуюся внешность так, будто пытались разгадать какую-то сложную загадку.

Она заняла место за столом Когтеврана, чуть в стороне от основной группы однокурсников, и приготовилась терпеливо дождаться окончания распределения первокурсников и традиционной приветственной речи директора.

Профессор Дамблдор поднялся из-за преподавательского стола, и зал постепенно затих.

— Добро пожаловать, — произнёс он своим неизменно спокойным, тёплым голосом, — в очередной учебный год в Хогвартсе.

Он говорил о правилах, о запретном лесе, о новых преподавателях — Женевьева слушала вполуха, слишком поглощённая собственными мыслями, чтобы уделять полное внимание привычной вступительной речи. Гораздо больше её занимало то, что происходило вокруг: обрывки разговоров за соседними столами, лица учеников, которых она узнавала по старым фотографиям в семейных архивах де Нилей, но видела теперь впервые вживую — молодыми, полными жизни, ещё не тронутыми той войной, что должна была начаться совсем скоро.

За гриффиндорским столом она без труда различила растрёпанную тёмную шевелюру и очки — Джеймс Поттер что-то оживлённо обсуждал с соседом, чьё лицо было ей знакомо не хуже собственного отражения. Сириус Блэк смеялся над какой-то шуткой, откинув голову назад, и в этом смехе была та же самая беспечная лёгкость, которую она столько раз видела в глазах его будущего крёстника.

Она поспешно отвела взгляд, напомнив себе, что рассматривать их с таким нескрываемым интересом было бы неразумно — по крайней мере, пока.

После ужина, когда профессора начали подниматься из-за стола, а ученики потянулись к выходу, к Женевьеве неожиданно подошла профессор МакГонагалл — уже сейчас, в этом времени, заместитель директора и декан Гриффиндора, но, судя по всему, сегодня взявшая на себя дополнительные организационные обязанности.

— Мисс Розье.

Женевьева обернулась.

— Профессор?
— Как декан вашего факультета, профессор Флитвик просил меня сообщить вам одну важную новость, поскольку сам он сегодня немного задержан, — сказала МакГонагалл, окидывая её внимательным, изучающим взглядом. — Примите мои соболезнования по поводу вашей утраты.
— Благодарю, профессор.
— Несмотря на трагические обстоятельства этого лета, — продолжила МакГонагалл уже более деловым тоном, — совет деканов принял решение сохранить за вами должность старосты факультета Когтевран на этот учебный год. Ваши академические успехи и характер, продемонстрированные в прошлые годы, не оставили сомнений в правильности этого решения.

Александра на мгновение застыла, ощущая, как внутри неё что-то холодеет от неожиданности. Она не знала. Совершенно ничего не знала об этом — ни о должности старосты, ни о репутации, которую настоящая Женевьева успела заслужить за пять предыдущих лет обучения.

— Спасибо, профессор, — быстро проговорила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это большая честь.

МакГонагалл коротко кивнула, явно удовлетворённая ответом.

— Значок, разумеется, у вас уже есть с прошлого года. Что касается пароля от гостиной Когтеврана — как вы помните, здесь система несколько отличается от остальных факультетов.
— Разумеется, — быстро подтвердила Женевьева, судорожно вспоминая всё, что успела прочитать о традициях этого факультета в старых хрониках Хогвартса.
— В таком случае, не смею задерживать, — сказала МакГонагалл.

Она удалилась, оставив Женевьеву стоять в опустевшем Большом зале с лёгким, но отчётливым чувством паники, разрастающимся где-то в груди.

Староста. Она была старостой. Это означало не просто дополнительную ответственность — это означало, что уже сейчас, в эту самую первую ночь, ей предстояло взойти по знакомой лишь по описаниям винтовой лестнице к башне Когтеврана, встретиться с бронзовым дверным молотком в виде орла, разгадать какую-то загадку, о содержании которой она понятия не имела, а затем каким-то образом убедительно провести первое собрание нового учебного года со своими товарищами по факультету — которые, вне всякого сомнения, ожидали от неё той уверенности и авторитета, которые заслужила настоящая Женевьева Розье за пять долгих лет.

Она глубоко вздохнула, поправила мантию и решительно направилась к выходу из Большого зала. Отступать было поздно.

Женевьева поднималась по бесконечной винтовой лестнице, ведущей к башне Когтеврана, чувствуя, как с каждым витком её решимость понемногу уступает место нарастающей тревоге. Замок уже почти опустел — большинство учеников давно разошлись по своим гостиным, и гулкое эхо собственных шагов казалось особенно громким в этой тишине.

Наконец лестница привела её к дубовой двери без ручки и замочной скважины. Вместо привычного дверного молотка на её поверхности красовался бронзовый орёл с блестящими, будто живыми глазами.

Александра на мгновение застыла перед дверью. Клюв орла дрогнул, и раздался мелодичный, слегка эхом отдающийся голос:

— Что растёт, чем больше отнимаешь?

Она нахмурилась, но тут же почувствовала лёгкое облегчение — загадка оказалась достаточно простой, из тех, что часто встречались в старых сборниках, которые она читала минувшим летом в поместье де Ниль.

— Яма, — спокойно ответила она.

Орёл одобрительно кивнул, и дверь бесшумно отворилась.

Гостиная Когтеврана открылась перед ней просторным, круглым помещением с высоким сводчатым потолком, усыпанным звёздами — точь-в-точь как небо снаружи.

Синие с бронзой драпировки, изящные арочные окна, статуя самой Кандиды Когтевран, задумчиво взирающая на входящих из ниши напротив двери, — всё это Александра видела прежде лишь на старых иллюстрациях, но теперь, оказавшись здесь наяву, ощутила неожиданный укол благоговения.

Несколько учеников, ещё не разошедшихся по спальням, обернулись при её появлении.

— Розье! — окликнул её один из шестикурсников, судя по значку — тоже староста, но с факультета мальчиков. — Ты как раз вовремя, мы уже собирались обсуждать расписание патрулей.
— Через минуту, — коротко ответила Женевьева, ощущая острую необходимость сначала хотя бы ненадолго остаться одной. — Мне нужно оставить вещи.

Она поспешно поднялась по узкой лестнице, ведущей к спальням девочек, и без труда — благодаря значку старосты, засветившемуся мягким синим светом у двери, — нашла отдельную комнату, полагавшуюся ей по статусу.

Дверь отворилась, и Александра замерла на пороге.

Комната оказалась небольшой, но уютной — узкая кровать под балдахином цвета сапфира, письменный стол у окна, книжный шкаф, до половины заполненный учебниками. А на спинке кровати, аккуратно сложив крылья и явно ожидая её появления уже довольно давно, сидела белоснежная сова.

При виде хозяйки птица встрепенулась, издав тихое, приветственное уханье.

Де Ниль... или уже Розье быстро закрыла за собой дверь и подошла к сове, осторожно проведя пальцами по мягким перьям.

— Ты добралась, — тихо прошептала она.

Сова протянула лапку, к которой всё ещё была привязана маленькая сумка с уменьшенными чемоданами.

— Спасибо, — так же тихо сказала Александра, отвязывая ношу. — Ты справилась быстрее, чем я думала.

Она вернула чемоданам их обычный размер простым взмахом палочки, аккуратно расставила их у изножья кровати и на мгновение позволила себе присесть на край постели, глубоко вдохнуть и медленно выдохнуть, собираясь с силами.

Внизу её уже ждали — новые обязанности старосты, новые лица, которые предстояло выучить, новая жизнь, которую предстояло прожить так, будто она всегда была её собственной. Но здесь, в этой маленькой комнате, рядом с единственным по-настоящему близким существом, перенесённым сюда вместе с ней сквозь толщу времени, Александра позволила себе ещё несколько драгоценных секунд просто побыть собой.

Потом она поднялась, поправила мантию, вернула лицу спокойное, отточенное выражение Женевьевы Розье и вышла обратно в гостиную. Внизу, у камина, её действительно дожидался тот самый шестикурсник, окликнувший её ранее. Высокий, темноволосый юноша с внимательными черными глазами и значком старосты, поблёскивающим на груди его мантии.

— Наконец-то, — с лёгкой улыбкой сказал он, отрываясь от какого-то пергамента, который держал в руках. — Я уж думал, тебе снова придётся напоминать про расписание патрулей, как в том году.

Женевьева на мгновение растерялась, но быстро взяла себя в руки, отвечая максимально нейтрально:

— Прости. Слишком много всего навалилось за это лето.

Лицо юноши тут же смягчилось, и в его взгляде мелькнуло искреннее сочувствие.

— Да, конечно. Прости, что напомнил. — он неловко откашлялся. — Итак, расписание. Как обычно, нам нужно распределить дежурства по коридорам на первую неделю. Я подумал, что мы можем взять на себя понедельник и четверг, как в прошлом семестре, а остальным старостам предложим...

Он протянул ей пергамент с уже частично заполненной таблицей, и Женевьева, пробежав её взглядом, коротко кивнула.

— Выглядит разумно, Эдмунд.

Она произнесла его имя чуть неуверенно, надеясь, что не ошиблась — интуиция, основанная на смутных обрывках воспоминаний из хроник.

— Эдмунд Кэрроу, если ты вдруг забыла моё полное имя за лето, — с шутливой обидой отозвался он, подтверждая её догадку. — Хотя, признаю, после всего, что случилось, было бы неудивительно.
— Не забыла, — спокойно возразила она, хотя внутри у Александры, промелькнуло облегчение от того, что интуиция не подвела.

Они ещё несколько минут обсуждали детали расписания, распределяя коридоры и время патрулей, пока Эдмунд наконец не отложил перо, удовлетворённо кивнув собственной работе.

— Кстати, — добавил он, поднимаясь с кресла, — не забудь, что завтра утром, перед первым уроком, профессор Дамблдор собирает всех старост в своём кабинете. Обычное вступительное собрание — распределение общих обязанностей, новые указания насчёт совместных патрулей между факультетами и всё такое. Как в прошлом году.
— Я помню, — солгала Женевьева с привычной уже лёгкостью, хотя эта новость застала её врасплох.
— Ну, тогда до завтра, — Эдмунд слегка кивнул ей на прощание и направился к лестнице, ведущей в спальни мальчиков.

Женевьева же поднялась обратно в свою комнату. Сова, всё это время терпеливо дожидавшаяся её возвращения, приветственно ухнула, когда дверь снова открылась.

— Ещё один день позади, — тихо произнесла Александра, обращаясь скорее к самой себе, чем к птице, стягивая с плеч тяжёлую мантию и аккуратно вешая её на спинку стула.

Она подошла к узкому окну, откуда открывался вид на тёмное, усыпанное звёздами небо над башнями Хогвартса, и ещё несколько минут просто стояла так, глядя в темноту, прежде чем наконец задёрнуть плотные сапфировые шторы полога кровати и позволить себе долгожданный, необходимый после этого бесконечно длинного дня сон.

Ночь выдалась беспокойной. Александра то и дело просыпалась от малейшего шороха — скрипа половиц где-то в глубине башни, шелеста ветра за окном, даже собственного дыхания, казавшегося слишком громким в непривычной тишине чужой комнаты. Каждый раз, распахивая глаза в темноте, она на мгновение забывала, где находится, а затем медленно, тяжело вспоминала — новое лицо, новое имя, новая жизнь, которую предстояло прожить вместо той, что оборвалась в пламени несколько дней назад.

Под утро сон всё же сморил её — коротко, тревожно, без сновидений, — но когда за окном забрезжил рассвет, Женевьева уже сидела на постели, глядя на бледнеющее небо и понимая, что больше уснуть не удастся.

Она быстро оделась, привычным уже движением поправила складки мантии перед небольшим зеркалом, стоявшим на комоде, — не удержавшись от короткой, почти незаметной улыбки при виде этого маленького, но настолько символичного предмета, — и, оставив сове горсть совиного корма, поспешила вниз.

Кабинет директора располагался за горгульей на седьмом этаже — Розье поднималась туда по винтовой лестнице вместе с несколькими другими старостами, чувствуя лёгкое волнение, которое старательно прятала за привычной уже маской невозмутимости.

Сам кабинет оказался просторным, круглым помещением с высокими окнами и стенами, увешанными портретами прежних директоров школы. Многие из них мирно похрапывали в своих золочёных рамах, не обращая ни малейшего внимания на собравшихся учеников, лишь один или два старика приоткрыли один глаз, чтобы неодобрительно оглядеть вошедших, прежде чем снова погрузиться в дремоту.

На небольших столиках у стен поблёскивали загадочные серебряные приборы, тихо посвистывая и выпуская клубы бледного дыма, а на жёрдочке у окна дремал великолепный алый феникс, лишь изредка приоткрывая один блестящий чёрный глаз.

Сам Дамблдор — куда моложе, чем помнила его Александра по временам собственного шестого курса, хотя знакомая доброжелательная искра в глазах оставалась неизменной — восседал за массивным, резным столом, заваленным пергаментами, и приветливо кивал каждому входящему, будто рад был видеть их всех до единого.

— Прошу, рассаживайтесь, — произнёс он, взмахнув рукой, и вокруг стола тут же появилось ровно столько стульев, сколько требовалось.

Несколько старост послушно рассмеялись, устраиваясь на предложенных местах. Женевьева заняла свой стул чуть скованно, украдкой оглядывая остальных — гриффиндорку с копной пламенно-рыжих кудрей, что-то шёпотом обсуждавшую с соседом, двух пуффендуйцев, державшихся особняком с одинаково доброжелательными улыбками.

А затем в кабинет, чуть запоздав, вошёл Регулус Блэк. Он оказался куда более сдержанным, чем Александра ожидала, судя по разрозненным упоминаниям в семейных хрониках де Ниль. Высокий, темноволосый, с той же фамильной, почти надменной красотой, что и его старший брат, но с куда более настороженным, замкнутым выражением серых глаз — глаз, которые, казалось, всё время что-то тщательно взвешивали, прежде чем позволить себе хоть каплю искренности.

— Прошу прощения за опоздание, профессор, — коротко сказал он, скользнув на свободный стул напротив Женевьевы.
— Ничего страшного, мистер Блэк, — благодушно откликнулся Дамблдор. — Лимонная долька?

Он протянул через стол небольшую вазочку с жёлтыми леденцами. Регулус вежливо, но твёрдо покачал головой; несколько других старост, впрочем, не удержались и взяли по конфете.

Дамблдор откинулся на спинку кресла, обводя присутствующих внимательным, всепонимающим взглядом поверх очков.

— Итак, — начал он, и по кабинету тотчас пробежала лёгкая, почтительная тишина, — приветствую вас, дорогие старосты факультетов. Как обычно, на ваши плечи в этом году ложится особая, почётная ответственность. Вы не просто ученики, соблюдающие правила школы. Вы — те, к кому другие ученики будут обращаться за примером и поддержкой, а иногда — чего уж скрывать — и за банальным утешением после провального экзамена по зельеварению.

По кабинету пробежал сдержанный смешок. Даже Регулус позволил себе едва заметную полуулыбку.

— Однако в этом году, — продолжил директор уже несколько более серьёзным тоном, и весёлые искры в его голубых глазах на мгновение погасли, — я прошу вас проявлять особую бдительность.

Он поднялся из-за стола, неспешно подойдя к высокому окну, за которым простиралась зелёная гладь озера и тёмная кромка Запретного леса.

— Времена меняются, — тихо произнёс он, будто обращаясь скорее к собственным мыслям, чем к аудитории. — И не всегда, увы, к лучшему.

Он обернулся, и на этот раз его взгляд задержался на Женевьеве чуть дольше, чем на остальных, — возможно, не более чем формальное сочувствие после недавней трагедии, но что-то в этом взгляде, пронизывающем и одновременно бесконечно доброжелательном, заставило её невольно выпрямиться на стуле.

— Если заметите нечто необычное, — продолжил Дамблдор, вернувшись к столу, — недоброжелательность между учениками разных факультетов, попытки посторонних проникнуть на территорию школы, любые признаки беспокойства среди ваших товарищей — прошу вас незамедлительно сообщать своим деканам. Не берите на себя героическую, но зачастую неразумную ношу решать подобные вопросы в одиночку.

По кабинету пробежал негромкий, встревоженный шёпот. Женевьева невольно напряглась, прекрасно понимая, о чём именно — хотя и не произнесённом вслух — предупреждал директор.

Дальнейшая часть собрания прошла в куда более практическом русле — обсуждение расписания совместных патрулей между факультетами, распределение обязанностей по помощи первокурсникам, организация традиционных квиддичных матчей.

Феникс на своей жёрдочке издал негромкую, мелодичную трель, будто одобряя очередное разумное предложение, а один из серебряных приборов на столике у стены тихо звякнул и выпустил облачко розоватого дыма, тут же растворившегося в воздухе.

Когда наконец было решено расходиться, старосты начали подниматься со своих мест, обмениваясь короткими прощаниями и благодарностями за угощение.

— Розье, — неожиданно раздался голос рядом с ней.

Женевьева обернулась и увидела Регулуса, всё ещё стоявшего у своего кресла с непроницаемым, тщательно выверенным выражением лица.

— Блэк, — коротко кивнула она в ответ, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно.

Несколько секунд он молча разглядывал её — тем же изучающим, чуть настороженным взглядом, каким смотрел на всех присутствующих с самого начала собрания.

— Соболезную по поводу твоей семьи, — наконец сказал он, и в его голосе, вопреки обычной для этого рода холодности, прозвучало нечто удивительно искреннее.
— Спасибо.
— Наши деканы предложили в этом году организовать совместное патрулирование между Слизерином и Когтевраном по средам, — продолжил Блэк уже более деловым тоном, доставая из внутреннего кармана мантии сложенный пергамент. — Если тебя это устроит.
— Вполне, — кивнула Женевьева, принимая протянутый листок и бегло просматривая аккуратно расписанное расписание.

Он на мгновение замялся, будто подбирая слова, что было заметно нехарактерно для того сдержанного, отточенного самообладания, с которым он держался весь оставшийся час.

— Признаться, я ожидал худшего партнёра для патрулей, — сказал он с лёгким, едва заметным намёком на иронию, странно контрастирующим с его обычной серьёзностью. — Большинство старост Когтеврана слишком заняты собственными исследованиями, чтобы вовремя появляться на дежурствах. В прошлом году мне пришлось трижды в одиночку разбираться с потасовкой между третьекурсниками Пуффендуя и Слизерина, пока моя напарница дописывала эссе по нумерологии в библиотеке.
— Постараюсь не разочаровать, — ответила Розье с той же сдержанной, чуть холодноватой любезностью, которую так долго оттачивала перед зеркалом в поместье де Ниль.

Уголок его губ едва заметно дрогнул — не совсем улыбка, но что-то очень на неё похожее, мимолётная тень тепла, тут же спрятанная обратно за привычной невозмутимостью.

Тем временем чуть поодаль, у самого выхода из кабинета, Эдмунд Кэрроу безуспешно пытался завершить разговор с гриффиндорским старостой — судя по обрывкам долетавших фраз, оба явно испытывали давнюю взаимную неприязнь, обмениваясь короткими, колкими репликами о каком-то прошлогоднем недоразумении, связанном не то с потерянными баллами, не то со сломанным зельеварческим оборудованием.

— ...и я говорю тебе в последний раз, Кэрроу, это не моя вина, что твой факультет...
— Ну разумеется, никогда ничья вина, кроме гриффиндорской беспечности...

Регулус проследил за этой перепалкой с едва скрываемым раздражением, чуть приподняв тёмную бровь.

— Твой напарник, кажется, не слишком дружит с гриффиндорцами, — заметил он тихо, обращаясь к Женевьеве, пока они оба неспешно направлялись к выходу из директорского кабинета.
— А ты? — не удержалась она от вопроса, хотя прекрасно знала — или, точнее, знала бы, если бы позволила себе вспомнить, к чему в итоге приведёт этот вопрос спустя всего несколько лет.

Взгляд Регулуса на мгновение стал более закрытым, более настороженным, будто она случайно коснулась чего-то, о чём он предпочитал не думать лишний раз.

— Скажем так, — произнёс он после короткой паузы, придерживая для неё тяжёлую дверь кабинета, — я предпочитаю судить о людях не по факультету, а по их поступкам.

Это было сказано с той тщательно выверенной осторожностью, что заставила Александру задуматься — сколько внутренней борьбы уже скрывалось за этими спокойными серыми глазами, сколько сомнений, которым только предстояло привести его к тому решению, что она уже знала из будущего.

— Разумный подход, — тихо сказала она, пока они спускались по винтовой лестнице, ведущей обратно в коридоры замка.

Регулус коротко кивнул, и на этом их первый разговор завершился — он свернул в сторону подземелий, направляясь к своей гостиной, а Женевьева осталась стоять у подножия лестницы, провожая взглядом его удаляющуюся фигуру.

Но она, покидая место их встречи, поймала себя на мысли, что этот короткий, сдержанный обмен репликами оставил после себя куда более глубокое впечатление, чем ожидала от простого знакомства с будущим партнёром по школьным патрулям.