Гарри Поттер и наследие де Ниль: Шёпот отражений

Следующие недели слово «крестраж» преследовало её с настойчивостью, которую она никак не могла игнорировать.

Оно всплывало то тут, то там — почти всегда мимоходом, почти всегда случайно. Однажды она услышала его в разговоре двух рейвенкловцев в библиотеке, склонившихся над какой-то потрёпанной книгой по тёмной магии — те тут же испуганно захлопнули её, стоило Александре пройти мимо чуть медленнее обычного. В другой раз — в письме, которое кто-то из старшекурсников читал в гостиной, но так и не заметил, что зачитал вслух одну строчку слишком громко. Ещё раз — в обрывке разговора Гарри с Гермионой у выхода из Большого зала, когда те, кажется, вовсе забыли, что вокруг ещё есть люди.

Слово цеплялось за неё, как заноза, которую невозможно было ни вытащить, ни забыть. Оно звучало отовсюду и одновременно — ниоткуда конкретного. Никто не готов был объяснить, что оно означает.

Но чем чаще Александра его слышала, тем яснее понимала: это не случайное совпадение. Это было настоящим центром чего-то огромного, вокруг которого, сами того не желая, вращались все — Гарри, Дамблдор, Драко, даже её собственные друзья.

К концу февраля она перестала считать, сколько раз услышала это слово. К началу марта — перестала делать вид, что не обращает на него внимания.

Именно тогда она решила: раз никто не готов рассказать ей правду добровольно, она добьётся её сама. Даже если для этого придётся выматывать Блейза, Пэнси и Теодора вопросами до тех пор, пока у кого-то из них не сдадут нервы.

Весна пришла в Хогвартс неожиданно рано в том году. Ещё в начале марта, когда обычно замок продолжал тонуть в холодной серости, за окнами вдруг проступило неуверенное, но настоящее солнце. Снег на территории начал таять пятнами, обнажая тёмную влажную землю, а Чёрное озеро наконец сбросило тонкую ледяную корку, треснувшую с протяжным скрипом однажды ночью, разбудившим половину подземелий.

Для большинства учеников это означало одно — приближение экзаменов и первые прогулки без тёплых мантий. Для Александры весна означала совсем другое. Она решила, что больше не собирается молчать.

— Крестраж, — произнесла она однажды вечером, усаживаясь напротив Блейза с таким выражением лица, будто объявляла начало допроса.

Блейз, не отрываясь от учебника по трансфигурации, даже не поднял головы.

— Что — крестраж?
— Я хочу знать, что это такое.

Он перевернул страницу.

— Понятия не имею, о чём ты.
— Блейз.

Александра слегка наклонилась вперёд.

— Я слышала это слово уже несколько раз за последний месяц. От совершенно разных людей. В совершенно разных местах. И каждый раз, стоит мне произнести его вслух, все вокруг делают вид, будто я говорю на незнакомом языке.

Блейз наконец поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на панику, тщательно замаскированную под спокойствие.

— Тебе показалось.
— Мне никогда ничего не кажется.

Это была чистая правда, и оба это знали. Блейз тяжело вздохнул и всё-таки закрыл учебник.

— Лекс, я правда не могу тебе рассказать.
— Не можешь или не хочешь?
— И то, и другое.

Она поднялась и, не говоря больше ни слова, пересела к Теодору, который сидел чуть поодаль с неизменной книгой в руках. Тот, предвидел её приближение, вздохнул ещё до того, как она успела открыть рот.

— Нет, — сказал он.
— Я ещё ничего не спросила.
— Тебе и не нужно. У тебя такое лицо.

Александра всё равно села рядом.

— Крестраж.

Теодор медленно закрыл книгу — на этот раз с видом человека, готовящегося к неизбежному.

— Почему тебе так важно это знать?
— Потому что это важно для вас четверых. А значит, важно и для меня.
— Не всё, что важно для нас, обязательно должно становиться важным и для тебя.
— Тео.

Она посмотрела на него прямо.

— Я устала от того, что каждый раз, когда я задаю вопрос, вы все делаете одинаковое лицо. Будто я прошу вас выдать государственную тайну.
— В некотором смысле так и есть.

Это вырвалось у него слишком быстро, слишком честно. Теодор тут же нахмурился, явно жалея о сказанном.

— Значит, всё-таки государственная тайна, — тихо заметила Александра.

Он не ответил. Просто снова открыл книгу, всем видом давая понять, что разговор закончен. Но Александра слишком хорошо его знала, чтобы отступить так легко.

На следующий день она попробовала подойти с другой стороны.

Пэнси красила ногти в гостиной, устроившись в самом мягком кресле у камина, когда Александра опустилась на подлокотник рядом с ней с таким видом, будто зашла просто поболтать.

— Как думаешь, — небрежно начала она, — почему Гарри Поттер в последнее время постоянно бегает за Дамблдором, будто у них какой-то секретный проект?

Пэнси, не отвлекаясь от процесса, фыркнула.

— Понятия не имею. Наверное, снова что-то героическое затевает.
— А если это связано с крестражами?

Кисточка в руке Пэнси на мгновение замерла над ногтем. Всего на мгновение. Но Александра это заметила.

— С чем?
— Ты прекрасно расслышала.

Пэнси очень медленно закрутила крышечку на флаконе лака.

— Лекс, я правда не знаю, о чём ты.
— Твоя рука дрогнула.
— Я просто испугалась, что размажу лак.
— Ты никогда не пугаешься размазать лак. Ты слишком хороша в этом деле.

Пэнси наконец подняла на неё взгляд. В её глазах читалась смесь раздражения и чего-то похожего на отчаяние.

— Почему ты не можешь просто оставить это?
— Потому что вы четверо ведёте себя так, будто над вами висит какой-то приговор, и никто из вас не хочет объяснить, за что именно.

Наступила тишина. Пэнси отвела взгляд, глядя в огонь.

— Иногда лучше не знать, за что.

Александра почувствовала, как внутри снова закипает то самое раздражение — не злое, скорее уставшее, измученное бесконечными недомолвками.

— Я это уже слышала. От тебя. От Блейза. От Теодора. Однажды даже от самого Драко. Вы все повторяете одну и ту же фразу, будто выучили её наизусть.
— Может быть, потому что это правда.
— Или потому что вам так удобнее.

Пэнси резко посмотрела на неё.

— Удобнее?! Ты думаешь, нам удобно смотреть, как Драко медленно сходит с ума от того, что несёт на себе? Думаешь, нам приятно врать тебе каждый день?

Она осеклась, будто сказала больше, чем собиралась. Александра тихо спросила:

— Тогда почему вы продолжаете?

Пэнси долго молчала. Потом, очень тихо, почти шёпотом, произнесла:

— Потому что если мы расскажем тебе, ты станешь частью этого. А мы не хотим, чтобы ты тоже была в списке тех, кому Тёмный Лорд может однажды решить отомстить.

Это было первое настоящее признание, которое Александра услышала от кого-то из них за долгие месяцы. Она замерла.

— Тёмный Лорд...

Пэнси зажмурилась, будто уже жалела о сказанном.

— Забудь, что я это сказала.
— Пэнси.
— Забудь. Пожалуйста.

Она резко поднялась и почти выбежала из гостиной, оставив открытый флакон лака покачиваться на подлокотнике кресла.

Александра осталась сидеть одна у камина, чувствуя, как внутри неё медленно, но уверенно складывается картина, которую она до этого момента видела только фрагментами. Драко. Шкаф. Ожерелье. Отравленная медовуха. И теперь — Тёмный Лорд.

Она поняла — не спрашивая больше никого, — что все нити действительно сходились в одной точке. Просто до сих пор она отказывалась признавать, насколько огромной была эта точка на самом деле.

Вечером гостиная Слизерина оказалась на удивление пустой. Большинство учеников уже разошлись по спальням — приближалась контрольная по зельеварению, и даже самые беспечные предпочли лишний час позаниматься, чем рисковать гневом Слизнорта.

Александра нашла всех четверых у камина. Никого больше в комнате не было. Драко сидел, опустив голову на сложенные руки, Блейз рассеянно вертел в пальцах перо, Пэнси кусала губу, глядя в огонь, а Теодор — единственный, кто держал в руках книгу, — на этот раз даже не притворялся, что читает.

Она подошла медленно, будто случайно оказалась рядом.

— Что делаете?

Блейз поднял голову первым.

— О, нет.

Он произнёс это с обречённостью человека, уже видевшего подобную сцену слишком много раз.

— Опять допрос?
— Опять допрос, — спокойно подтвердила Александра. — Точнее, устрою его, если вы снова не ответите правду.

Она села в свободное кресло напротив, аккуратно расправив мантию, будто собиралась провести здесь весь вечер — и, судя по выражению её лица, действительно собиралась.

— Пэнси.

Та быстро отвела взгляд.

— Я уже сказала слишком много.
— Значит, с скажешь ещё немного больше.

Молчание. Александра медленно перевела взгляд на Драко.

— Драко.

Он даже не поднял головы.

— Нет.
— Теодор.

Тот закрыл книгу — очень медленно, будто это движение могло отсрочить неизбежное.

— Ты не сдаёшься никогда, да?
— Никогда.
— Блейз.

Тот развёл руками, изображая полную беспомощность.

— Лекс, честное слово, если бы это зависело от меня...
— Значит, ни один из вас так и не готов сказать мне правду.

Это был не вопрос. Это было утверждение — произнесённое ровно, без злости, но с такой твёрдостью, что даже потрескивание огня в камине на секунду показалось слишком громким.

Никто не ответил. Драко смотрел в пол. Пэнси — в огонь. Блейз старательно избегал её взгляда, крутя перо всё быстрее. Только Теодор продолжал смотреть прямо на неё, будто ждал, что она скажет дальше.

— Хорошо, — тихо произнесла Александра. — Тогда я заставлю вас.

Она произнесла это очень спокойно. Слишком спокойно для угрозы, которая должна была прозвучать как шутка — и не прозвучала.

Именно в этот момент Теодор резко поднял голову. Не потому что испугался. Не сразу. А потому что в её голосе — в самой интонации — было что-то, что он уже слышал однажды. Что-то, чего, как ему казалось, он никогда не слышал вовсе. Смутное, полустёртое ощущение царапнуло где-то на самом краю памяти, будто он пытался вспомнить сон, который забыл сразу после пробуждения.

— Лекс...

Он произнёс её имя настороженно. Слишком настороженно для человека, который просто отказывался отвечать на вопрос.

Александра посмотрела ему прямо в глаза. Она не подняла палочку. Не произнесла ни слова заклинания. Просто позволила чему-то внутри себя — тому самому, что жило глубоко под кожей ещё с Рождества, тому, что теперь текло в ней так же естественно, как кровь, — на мгновение подняться к самой поверхности.

Глаза Теодора на секунду расширились. Он попытался отвести взгляд — и не смог.

— Скажи мне правду, Тео.

Голос Александры прозвучал тихо. Почти ласково. И одновременно — так, что не подчиниться ему было физически невозможно.

Пэнси резко выпрямилась в кресле.

— Александра, что ты...

Блейз вскочил на ноги.

— Лекс, прекрати!

Но она уже не слышала их. Она смотрела только на Теодора — и он, не в силах отвернуться, начал говорить. Медленно. Против собственной воли. Слова выходили из него так, будто их вытягивали откуда-то из самой глубины, из того места, куда он сам месяцами старался их запереть.

— Драко... — его голос дрогнул. — Драко получил Тёмную метку летом. Волан-де-Морт приказал ему убить Дамблдора. Если он не справится — умрёт вся его семья.

В гостиной стало абсолютно тихо. Даже огонь в камине, казалось, замер. Драко медленно поднял голову. Его лицо было белым — белее, чем Александра когда-либо видела.

— Тео... — прошептал он.

Но Нотт уже не мог остановиться.

— Шкаф в Выручай-комнате — это способ провести Пожирателей смерти в замок. Ожерелье предназначалось для Дамблдора. Медовуха тоже. Ничего не сработало. Времени почти не осталось.

Последние слова прозвучали едва слышно — и тут же, будто невидимая нить оборвалась, Теодор судорожно вдохнул, как человек, вынырнувший из-под воды. Он схватился за подлокотники кресла, тяжело дыша, и посмотрел на Александру совершенно ошеломлённым взглядом.

— Что ты сделала?

Александра медленно моргнула. Ощущение, которое секунду назад казалось таким естественным, отступило так же внезапно, как и появилось, оставив после себя лёгкое, неприятное головокружение.

— Я...

Она не договорила. Потому что впервые за долгое время сама не до конца понимала, что именно только что произошло.

В гостиной царила тишина, в которой было слышно, как тяжело дышит Теодор, как Пэнси медленно поднимается на ноги, как Малфой — молчаливый, побледневший Драко — впервые за много месяцев не пытался ничего скрыть. Потому что скрывать было уже нечего.

Несколько долгих секунд никто не двигался. Он смотрел прямо перед собой, не мигая, словно всё ещё не мог поверить, что слова уже прозвучали и обратно их не вернуть.

Александра медленно поднялась с кресла. Голова слегка кружилась, но она не позволила себе этого показать.

— Зачем Волан-де-Морту убивать Дамблдора?

Она обвела взглядом всех четверых. Никто не ответил.

— Хорошо.

Голос её звучал устало, но твёрдо.

— Тогда я скажу прямо: мне всё равно, сколько времени это займёт. Я устала молчать. Устала делать вид, что ничего не происходит, пока вы четверо носите это на себе в одиночку. Мне уже пришлось буквально вас пытать, чтобы услышать хоть слово правды — и, поверьте, повторить это я готова столько раз, сколько понадобится.

Она посмотрела на Пэнси. Та отвела взгляд. Посмотрела на Блейза. Тот молчал, сжимая перо так сильно, что оно едва не переломилось. Перевела взгляд на Драко.

— Драко.

Он наконец посмотрел на неё. В его глазах не было прежней холодности — только измождение человека, слишком долго державшего непосильный груз в одиночку.

— И кто-нибудь из вас наконец объяснит мне, что означает крестраж?

Тишина затянулась настолько, что стало слышно, как за окном плещется вода Чёрного озера. Наконец Теодор, всё ещё немного бледный, тихо произнёс:

— Это способ стать бессмертным.

Александра медленно повернулась к нему.

— Что?
— Крестраж, — он говорил очень тихо, будто сами эти слова обжигали язык, — это предмет, в котором волшебник прячет часть своей души. Чтобы не умереть, даже если умрёт тело.

Пэнси закрыла лицо руками. Блейз медленно опустился обратно в кресло, будто ноги отказались его держать.

— Чтобы создать крестраж, — продолжил Теодор, — нужно совершить убийство. Расколоть душу — и спрятать осколок в какой-нибудь предмет.

Александра почувствовала, как по спине пробегает холод — тот самый, знакомый ей ещё с той ночи, когда Зазеркалье впервые показало ей чёрное зеркало без отражения.

— И сколько их?

Теодор долго молчал.

— Мы не знаем точно. Но Гарри Поттер, кажется, знает.

Драко наконец заговорил. Голос его был хриплым, будто он не пользовался им уже несколько дней.

— Волан-де-Морт создал несколько. Именно поэтому его невозможно убить обычным способом. Дамблдор пытается их найти. Все.

Он замолчал на мгновение, а потом добавил тише:

— И именно поэтому меня заставили попытаться убить его. Потому что Дамблдор — единственный, кто действительно приблизился к разгадке.

Александра медленно опустилась обратно в кресло. Все нити, которые она собирала месяцами — обрывки разговоров, взгляды, недомолвки, шёпот Зазеркалья, — теперь наконец сложились в одну картину. И картина эта оказалась куда страшнее всего, что она успела вообразить.

— Значит, — тихо сказала она, — всё это время... шкаф, ожерелье, медовуха... это всё было частью одного плана.

Драко кивнул. Едва заметно.

— И если я не справлюсь до конца года...

Он не договорил. Не смог.

В гостиной снова стало тихо. На этот раз тишина была совсем другой — не той, что копилась месяцами между недосказанными фразами, а той, что наступает, когда самое страшное наконец произнесено вслух и деться от него больше некуда.

Александра медленно обвела взглядом всех четверых.

— Это всё? — тихо спросила она. — Или есть что-то ещё, о чём вы мне не сказали?

Пэнси и Блейз быстро переглянулись. Этого было достаточно — де Ниль слишком хорошо изучила их лица за эти два года, чтобы не заметить.

— Есть, — сказала она уже не как вопрос, а как утверждение.

Драко тяжело выдохнул и провёл рукой по лицу.

— Лекс, на сегодня, наверное, достаточно...
— Нет.

Она осталась стоять неподвижно.

— Вы уже сказали достаточно, чтобы я поняла — останавливаться на середине бессмысленно. Так что говорите до конца. Всё.

Теодор, всё ещё немного бледный, посмотрел на Драко. Потом на Блейза. Потом снова на Александру.

— Снегг, — сказал он тихо.

Александра нахмурилась.

— Что — Снегг?
— Он дал Нерушимый обет, — ответил Теодор. — Матери Драко. Если он не справится... Снегг закончит начатое вместо него.

В комнате повисла новая тишина, ещё тяжелее прежней. Де Ниль почувствовала, как внутри неё что-то похолодело окончательно.

— Значит, — медленно произнесла она, — если Драко не убьёт Дамблдора... это сделает Снегг.

Никто не возразил. Она перевела взгляд на Малфой.

— Ты ведь понимаешь, что это значит?

Он посмотрел на неё исподлобья, с той же измученной прямотой, что и минуту назад.

— Что бы я ни сделал, — тихо сказал он, — Дамблдор всё равно умрёт.

Слова повисли в воздухе, и никто — ни Пэнси, ни Блейз, ни Теодор — не нашёл в себе сил их опровергнуть.

Александра продолжала смотреть на них, ожидая. Ждала, скажут ли они что-то ещё, или же это действительно было пределом того, что они знали.

Именно в этот момент дверь гостиной тихо скрипнула. На пороге появился какой-то младшекурсник — судя по нашивке, третьего курса, — растерянно оглядывающий пустую комнату и застывшую у камина странную сцену. Он открыл рот, явно собираясь что-то спросить. Де Ниль резко повернулась к нему.

— Вон.

Одно слово. Но прозвучало оно не так, как звучит обычная человеческая речь. Будто вместе с её собственным голосом это слово произнесли разом миллионы других — далёких, приглушённых, будто доносящихся сквозь толщу стекла. Воздух в гостиной на мгновение странно завибрировал.

Мальчик побледнел, развернулся и почти бегом бросился обратно за дверь, даже не пытаясь ничего возразить.

Пэнси вздрогнула. Блейз замер, не донеся руку до подлокотника. Теодор смотрел на Александру так, будто видел её впервые в жизни.

Она омедленно перевела взгляд обратно на четверых. В её лице не осталось прежнего спокойствия — то самое ледяное самообладание, которым она славилась с первого дня в Хогвартсе, теперь треснуло, обнажив то, что скрывалось под ним.

— Мы не уйдём отсюда, — сказала она тем же голосом. Тем самым — будто позаимствованным у миллиона невидимых голосов сразу. — Пока вы не расскажете мне всю правду. Уж поверьте.

Никто не ответил сразу. Потому что никто из них ещё никогда не видел её такой. Не спокойной. Не сдержанной, как всегда, за секунду до срыва. По-настоящему разъярённой.

В этой ярости смешивалось слишком многое — гнев, что её обманывали месяцами; сожаление о каждом дне, когда она делала вид, что не замечает; и что-то ещё, более глубокое, будто отголосок боли, накопленной задолго до Хогвартса, задолго до всех них. Всё это теперь звучало в одном её голосе — том самом, множественном, нечеловеческом, — и Паркинсон невольно отступила на шаг, будто испугавшись не самих слов, а того, что за ними стояло.

Блейз первым нарушил молчание. Голос у него дрогнул — впервые за всё время, что Александра его знала.

— Лекс... это правда всё. Клянусь. Мы не знаем больше, чем уже сказали.

Он посмотрел на Драко, ища подтверждения.

— Он не рассказывает даже нам всех деталей. Мы знаем про метку. Про шкаф. Про Снегга и обет. Мы знаем, что времени почти не остаётся. Но что будет дальше — не знает никто из нас. Даже Малфой.

Драко медленно кивнул, не поднимая глаз.

— Он прав. Я сам не знаю, что случится, если у меня не получится. Знаю только, что случится с моей семьёй. С матерью.

Его голос сорвался на последнем слове, и он замолчал, стиснув зубы.

Теодор, всё ещё бледный после того, что произошло минуту назад, тихо добавил:

— Это действительно всё, Лекс. Мы не лгали тебе, что боимся. Просто боялись, что если ты узнаешь — ты уже не сможешь просто быть в стороне. А оставаться в стороне — единственное, что удерживало тебя в безопасности.

Пэнси, всё ещё бледная, медленно опустилась обратно в кресло.

— Мы клянёмся, — тихо сказала она. — Больше мы ничего не скрываем.

Александра долго молчала, вглядываясь в каждого из них по очереди. Голос — тот самый, множественный, — постепенно затих внутри неё, оставив после себя лишь звенящую тишину и слабость, будто она только что израсходовала гораздо больше сил, чем осознавала. Она медленно выдохнула.

— Хорошо, — сказала она уже своим обычным голосом, тихим и усталым. — Я вам верю.

Никто не пошевелился ещё несколько долгих секунд. А потом Драко, впервые за много месяцев, тихо произнёс:

— Прости, что мы столько времени молчали.

Александра посмотрела на него. И, вместо ответа, просто опустилась обратно в кресло — рядом с ними.