Гарри Поттер и наследие де Ниль: Шёпот отражений

Оставшиеся дни рождественских каникул пролетели быстрее, чем Александра успела заметить.

Нора оказалась совсем не похожа на дом де Ниль — тесная, шумная, вечно пахнущая выпечкой и чем-то, что постоянно взрывалось в сарае Артура. Но именно в этой тесноте было что-то, чего Александра не находила нигде прежде. Здесь никто не спрашивал, почему она молчит. Здесь просто пододвигали тарелку поближе и начинали новый разговор, будто её молчание было такой же естественной частью дома, как скрипучая лестница или портрет тётушки Мюриэль.

Молли каждое утро находила повод занять её чем-нибудь — то нужно было помочь с тестом, то рассортировать письма, то присмотреть за очередным взрывоопасным свёртком, который Фред «совершенно случайно» забыл убрать подальше от кухни. Александра не возражала. Работа руками всегда помогала не думать. А думать в эти дни хотелось меньше всего.

Билл появлялся не каждый день — то и дело исчезал по делам Ордена, о которых никто не говорил вслух, — но каждый раз, возвращаясь, находил минуту, чтобы перекинуться с ней парой слов. Однажды, глядя, как Флёр что-то оживлённо объясняет Молли на смеси английского и французского, он тихо сказал Александре:

— Она безумная. Но именно поэтому я и не смог отказать.

Александра тогда просто улыбнулась. Ей нравилось, как в этом доме умели говорить о любви — без длинных речей. Просто как о чём-то, что уже случилось и теперь оставалось только жить с этим дальше.

Фред и Джордж, как и обещали, не позволяли ей скучать ни минуты. Впрочем, иногда за их шутками Александра всё чаще замечала короткие, быстро гаснущие взгляды — то на неё, то друг на друга, — будто оба о чём-то думали, но не решались произнести вслух. Она не спрашивала. После стольких месяцев она слишком хорошо знала, каково это — упираться в чужое молчание.

В последний вечер каникул, когда чемодан уже стоял собранным у лестницы, Фред неожиданно протянул ей маленький свёрток.

— Это ещё зачем? — удивилась она.
— Просто на всякий случай.

Джордж, стоявший рядом, философски пожал плечами.

— У нас в семье принято дарить подарки без повода. Иначе слишком предсказуемо.

Внутри оказалась пара новых перчаток — точно таких же, как её собственные, только с едва заметным серебристым узором вдоль швов.

— Мы заметили, что твои старые совсем протёрлись, — просто сказал Фред.

Он не стал спрашивать, почему она вообще носит перчатки. Александра была благодарна ему за это больше, чем за сам подарок.

Обратный путь до Хогвартса прошёл тихо. Замок встретил их привычным холодом подземелий и знакомым гулом голосов, будто и не было никаких двух недель вдалеке от него. Но что-то всё же изменилось. Не в замке. В ней самой.

Январь прошёл быстро — в вихре домашних заданий, тренировок по трансфигурации и бесконечных разговоров о приближающихся ТРИТОН, до которых оставался ещё год, но профессор Макгонагалл, кажется, вознамерилась начать готовить их уже сейчас. Александра снова начала замечать, как Драко исчезает после ужина. Снова слышала обрывки разговоров за поворотом коридора. Снова видела, как гаснут улыбки Пэнси и Блейза, стоило рядом появиться профессору Снеггу.

Она перестала спрашивать. Не потому, что смирилась. Потому что уже знала — рано или поздно правда всё равно доберётся до неё сама. Так, как это всегда происходило прежде.

Февраль пришёл в Хогвартс тихо, без снегопадов и метелей, каких ожидали после морозного января. Небо над башнями стало серым и низким, а озеро подёрнулось тонкой мутной коркой льда, которая трескалась под ударами ветра с негромким, но неприятным звуком.

Александра давно заметила: именно такие дни — не по-настоящему холодные, не по-настоящему тёплые — Хогвартс переносил хуже всего. Ученики становились раздражительнее. Разговоры — короче и резче. Даже портреты в коридорах чаще ссорились друг с другом из-за пустяков.

После нападения на Кэти Белл прошло уже несколько месяцев, но тень того вечера в Хогсмиде так и не выветрилась до конца. Люди привыкли. Но не забыли.

В то утро за завтраком Александра сидела между Пэнси и Теодором, машинально размешивая овсянку, когда почувствовала, что за соседним столом происходит нечто странное.

Гарри, Рон и Гермиона сидели плотной группой, гораздо теснее, чем обычно. Гермиона что-то говорила почти шёпотом — так тихо, что даже её собственные соседи по столу ничего не слышали. Но Александра слышала. Не разбирая слов целиком. Только обрывки.

— ...значит, он всё-таки показал тебе...
— Не всё. Только часть.
— Но ты хотя бы понял, о чём он спрашивал?
— Да.

Голос Гарри звучал странно напряжённо. Не взволнованно — скорее тяжело. Так говорят люди, которые только что узнали что-то, чего предпочли бы не знать.

— Гарри, — тихо сказала Гермиона. — Если это действительно то, о чём я думаю...

Она замолчала.

Александра машинально опустила взгляд в тарелку, делая вид, что полностью поглощена завтраком. Рядом хрустнул тост — Блейз, не отрываясь от газеты, слегка наклонил голову в сторону гриффиндорского стола.

— Что-то случилось, — тихо сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Что именно? — так же тихо спросила Пэнси.
— Не знаю. Но Грейнджер выглядит так, будто у неё украли всю библиотеку разом.

Теодор, не поднимая глаз от книги, заметил:

— Она выглядит так почти каждую неделю.
— На этот раз хуже.

Александра ничего не сказала. Но про себя отметила: Блейз прав. Это было не обычное волнение перед контрольной работой. Гарри выглядел так, будто из него вытянули что-то важное. И одновременно — будто он наконец получил то, чего добивался очень давно.

После завтрака она случайно снова оказалась рядом с золотой троицей — в коридоре у лестницы, ведущей на седьмой этаж. Гермиона и Рон шли чуть впереди, Гарри — немного отстав.

— Слизнорт наконец отдал тебе настоящее, — тихо сказала Гермиона. Не вопрос. Утверждение.

Гарри не ответил сразу.

— Да.
— Дамблдор был прав.
— Дамблдор всегда прав, — мрачно заметил Гарри. — Хуже от этого не легче.

Рон обернулся.

— Так что там было? Ты так и не рассказал толком.

Гарри понизил голос ещё сильнее. Александра уже почти прошла мимо — они не замечали её, слишком поглощённые разговором, — но острый слух поймал последнюю фразу прежде, чем она свернула за угол.

— Он спросил про крестражи. И признался, что расколол душу.

Александра остановилась. Всего на секунду. Достаточно короткую, чтобы никто этого не заметил. Слово было незнакомым. Совершенно незнакомым. И всё же от него по спине пробежал холод — тот самый, какой она чувствовала каждый раз перед тем, как Зазеркалье пыталось её о чём-то предупредить.

Она пошла дальше, не оборачиваясь. Но фраза осталась с ней на весь день.

«Расколол душу...»

Это звучало неправильно. Настолько неправильно, что даже произнести это про себя было неприятно.

Вечером в гостиной Слизерина она попыталась заговорить об этом с Теодором. Осторожно. Издалека.

— Ты когда-нибудь слышал слово «крестраж»?

Теодор поднял голову от книги. Несколько секунд молчал.

— Нет.

Он снова опустил взгляд на страницу. Но Александра успела заметить: он солгал слишком быстро. Слишком гладко. Точно так же, как несколько месяцев назад лгал Драко про исчезательный шкаф.

— Ты уверен?

Теодор закрыл книгу.

— Лекс.

Он посмотрел на неё прямо.

— Есть вещи, о которых лучше не спрашивать вслух. Даже в гостиной собственного факультета.

Александра ничего не ответила. Но именно это молчание сказало ей больше, чем любой ответ. Она снова наткнулась на ту же самую стену. Ту, которую четверо слизеринцев выстроили вокруг себя ещё осенью. И, судя по всему, за этой стеной теперь скрывалось не только то, что происходило со шкафом.

Слух о Кэти Белл распространился по школе спустя два дня.

Пэнси принесла новость первой — как и всегда, задолго до того, как об этом успели прочитать в «Ежедневном пророке». Она влетела в гостиную с таким торжествующим видом, будто лично раздобыла эту информацию у самого министра магии.

— Вы не поверите!

Блейз, не отрываясь от шахматной партии с Теодором, лениво спросил:

— Опять кто-то из Пуффендуя влюбился не в того человека?
— Нет. Гораздо интереснее.

Она плюхнулась в кресло напротив Александры, всем видом излучая нетерпение поделиться.

— Кэти Белл выписалась из Мунго.
— И что? — спросил Теодор, всё ещё сосредоточенный на доске.
— А то, что она рассказала правду. Про ожерелье.

Шахматная фигура в руке Теодора замерла на полпути.

— И что она сказала? — очень спокойно спросила Александра.

Пэнси наклонилась ближе, понижая голос, хотя в гостиной, кроме них четверых, почти никого не было.

— Она сказала, что ожерелье ей дал Малфой.

В комнате стало тихо. Настолько тихо, что было слышно, как потрескивают дрова в камине.

Блейз медленно опустил свою фигуру на доску, даже не глядя, куда именно её ставит.

— Это неправда, — сказал он ровно.

Слишком ровно. Пэнси посмотрела на него с укором.

— Блейз, я не выдумываю. Это уже все обсуждают. Даже пуффендуйцы.
— Значит, все ошибаются.

Теодор ничего не сказал. Он смотрел на доску, но, кажется, впервые за весь вечер совершенно забыл о партии.

Александра медленно перевела взгляд с одного на другого. Она уже знала это выражение лица. Знала слишком хорошо. То самое, с которым они молчали каждый раз, когда речь заходила о Драко.

— Значит, вы уже знали, — тихо сказала она.

Никто не ответил.

— Об ожерелье. Вы знали ещё до того, как Кэти вообще открыла рот.

Пэнси быстро отвела взгляд. Блейз сжал челюсти. Молчание длилось так долго, что Александра почти успела подумать, что ответа не будет вовсе.

Наконец Теодор тихо произнёс:

— Мы не знали наверняка.

Это была не вся правда. Де Ниль давно научилась различать эту тонкую грань в его голосе.

— Но подозревали.

Теодор не ответил. Ей и не нужен был ответ. Она поднялась с кресла.

— Куда ты? — быстро спросила Пэнси.
— Спать.

Той же ночью, лёжа без сна, она снова и снова возвращалась к этой мысли. Драко дал Кэти Белл проклятое ожерелье. Не случайно. Не по глупости. Значит, всё, что она видела через Зазеркалье все эти месяцы — сломанный шкаф, отчаянные попытки, короткое «получилось» с закрывшейся створкой, — было частью чего-то гораздо более страшного, чем просто школьное поручение.

Он пытался кого-то убить. Или помочь убить. Мысль была настолько чудовищной, что Александра долго лежала неподвижно, глядя в темноту полога, прежде чем позволила себе задать самой себе следующий вопрос.

«А если бы получилось? Что тогда случилось бы со всеми нами?»

Ответа не было. Только тишина спальни и далёкий плеск воды за окном.

Письмо от близнецов пришло через несколько дней, в самый обычный вторник, когда Александра меньше всего этого ожидала.

Сова — уже привычная, рыжеватая, слегка потрёпанная — опустилась прямо на стол во время обеда, едва не опрокинув тарелку с картофельным пюре.

— Кажется, твои Уизли снова спешат, — заметил Блейз, поднимая бровь при виде взъерошенных перьев птицы.

Александра отвязала письмо. На этот раз конверт оказался куда более праздничным, чем обычно — по краям вилась серебристая лента, а сверху крупными, торжественными буквами было выведено:

«СРОЧНАЯ И РАДОСТНАЯ НОВОСТЬ.»

Она развернула пергамент.

• Лекс!
Возможно, тебе стоит присесть, прежде чем читать дальше. Хотя, зная тебя, ты и так сидишь, поэтому просто читай.
Билл сделал предложение Флёр. И она согласилась.

Ниже другим почерком было приписано:

• Мы тоже сначала не поверили. Но мама уже плачет от счастья третий день подряд, так что, кажется, это правда.

Александра невольно улыбнулась, вспоминая Билла — усталого, серьёзного, с тем самым взглядом человека, повидавшего слишком многое. Трудно было представить его рядом с кем-то настолько ярким, как Флёр Делакур.

• Свадьба будет летом. Мама уже составляет список гостей длиной в милю. Папа делает вид, что всё под контролем. Не делает. Ты, разумеется, приглашена. Это не обсуждается. Даже не начинай.

Последняя строчка была написана уже вместе, почерки почти сливались:

• P.S. Флёр говорит, что слышала о тебе от Билла. Кажется, ты произвела впечатление. Не знаем, чем именно, но, зная тебя, это могло быть что угодно — от спасённого магазина до того, что ты кого-то напугала одним взглядом.

Александра тихо рассмеялась. Пэнси, сидевшая рядом, тут же навострила уши.

— Что там? Опять катастрофа в магазине?
— Нет.

Александра сложила письмо.

— Свадьба.

Все трое одновременно посмотрели на неё.

— Чья? — быстро спросила Пэнси.
— Билла Уизли. Старшего брата.

Блейз присвистнул.

— Это тот самый, который выглядит так, будто пережил три войны?
— Он и правда многое пережил, — спокойно ответила Александра.
— На ком женится?
— На Флёр Делакур.

Пэнси даже привстала.

— Той самой чемпионке Турнира Трёх Волшебников?

Александра кивнула. Пэнси выглядела совершенно ошеломлённой.

— Невероятно. Она же... — Пэнси покрутила рукой в воздухе, подбирая слово, — ...совершенство. А он...

— Тоже неплох, — заметила Александра. — Просто по-другому.

Теодор, до этого молчавший, тихо произнёс:

— Значит, летом будет свадьба.

Это прозвучало как утверждение. Но во взгляде, который он бросил на Драко — тот сидел чуть поодаль, почти не притрагиваясь к еде, — промелькнуло что-то похожее на тревогу.

Александра проследила за этим взглядом. И снова почувствовала то самое неприятное чувство. Будто вся радость этого письма — свадьба, счастье, обычная человеческая жизнь — существовала в какой-то другой реальности. Отдельно от того, что происходило здесь, в стенах Хогвартса, каждый вечер, когда Драко исчезал в сторону восьмого этажа.

— Хорошая новость, — тихо сказал Блейз, слишком осторожно, будто пробуя слова на вкус. — Иногда они всё-таки случаются.

Никто не стал уточнять, что он имел в виду. Но Александра, глядя на напряжённые плечи Драко за соседним столом, подумала, что, возможно, впервые за долгое время поняла его друзей до конца.

Они не просто скрывали правду. Они цеплялись за любую хорошую новость, какая только попадалась, потому что знали: скоро хороших новостей может не остаться вовсе.

Февраль тянулся медленно, будто сам замок, устав от суеты рождественских каникул, решил замедлить шаг. Снег за окнами больше не падал так часто, как в декабре, — теперь он лишь изредка кружил над башнями, оседая тонким серым налётом на подоконниках, который к обеду уже успевал стаять.

С каждым днём Драко становился всё более далёким. Он почти перестал притворяться, что всё в порядке — теперь даже не пытался найти правдоподобное объяснение своим исчезновениям. Просто вставал из-за стола и уходил, а Пэнси, Блейз и Теодор провожали его взглядами, в которых читалось не любопытство, а нечто похожее на страх.

Александра всё чаще ловила себя на мысли, что боится того же, чего боятся они. Только не знает, чего именно.

Слухи о Кэти Белл постепенно стихли, уступив место новым темам — квиддичу, приближающимся весенним экзаменам, и, конечно, вечному предмету обсуждения любого февраля в Хогвартсе: празднику, который одни ждали с восторгом, а другие — как неизбежное стихийное бедствие.

— Через два дня четырнадцатое, — со вздохом напомнила Пэнси однажды вечером, листая «Ведьмополитен» с таким видом, будто это несло в себе особую драму. — Если Локонсовы гномы снова начнут распевать поздравительные куплеты прямо на завтраке, я за себя не ручаюсь.
— Ты каждый год так говоришь, — рассеянно заметил Блейз.
— Потому что каждый год они действительно это делают.

Александра слушала их вполуха, думая совсем о другом. О письме, которое так и норовило снова всплыть в памяти. О молчании Драко у камина. О слове «крестраж», которое она пока не могла ни понять, ни забыть.

День святого Валентина в Хогвартсе всегда начинался одинаково нелепо. Ещё с самого утра коридоры заполнялись розовыми конфетти, которые сыпались с потолка при каждом шаге, а у главного входа традиционно дежурили гномы-купидоны, разодетые в нелепые крылышки — очередная затея профессора Локонса, которую почему-то так и не отменили годы спустя после его ухода.

— Ненавижу этот день, — мрачно объявил Блейз за завтраком, стряхивая с плеча очередную розовую блёстку.
— Ты каждый год это говоришь, — заметила Пэнси, безуспешно пытаясь спасти свой тост от той же участи.
— Потому что каждый год это правда.

Александра смотрела в сторону гриффиндорского стола, где происходило нечто явно из ряда вон выходящее. Рон Уизли сидел с несколько остекленевшим взглядом, глупо улыбаясь в пустоту, а Гермиона наблюдала за ним с выражением крайнего беспокойства напополам с раздражением.

— Что там с Уизли? — с любопытством спросила Пэнси, проследив за её взглядом.
— Не знаю.

Но уже к обеду весь замок знал. Слух, как обычно, разнесла Пэнси — на этот раз она примчалась в библиотеку, где Александра сидела с Теодором над эссе по древним рунам, и с трудом сдерживала желание рассказать историю громко на весь читальный зал.

— Ты не поверишь, — прошептала она, плюхаясь на стул напротив. — Рональд Уизли ел конфеты, пропитанные приворотным зельем.

Теодор, не отрываясь от книги, поднял бровь.

— Специально?
— Конечно нет! Их предназначали Гарри. Ромильда Вейн из четвёртого курса подсунула шоколадные котелки, влюблённые в него по уши. А Рон просто случайно съел не свою порцию.

Александра невольно улыбнулась.

— И как он сейчас?
— Абсолютно уверен, что Ромильда — любовь всей его жизни. Гермиона в ярости. Говорит, что предупреждала его не есть чужие сладости.
— Она вообще предупреждает его обо всём, — заметил Теодор.

Пэнси фыркнула.

— На этот раз, кажется, стоило послушать.

Но история получила продолжение уже вечером, и на этот раз она оказалась куда серьёзнее шутки про приворотное зелье.

Александра узнала об этом не сразу. Сначала были обрывки взволнованных голосов в коридорах, потом — необычно бледное лицо Джинни за ужином, которая почти не притронулась к еде. А потом, поздно вечером, когда гостиная Слизерина уже почти опустела, снова прилетела знакомая рыжеватая сова — на этот раз без привычных шуток на конверте.

Александра развернула письмо с недобрым предчувствием.

• Лекс.
Мы знаем, что ты, скорее всего, уже слышала часть этой истории через свои слизеринские сплетни, но хотим, чтобы ты знала правду от нас.
Рона отравили. По-настоящему. Кто-то подложил яд в бутылку медовухи, предназначенную для профессора Слизнорта — вернее, для Дамблдора, который должен был её выпить. Рон случайно оказался не в то время не в том месте и выпил её первым.

Она почувствовала, как внутри всё похолодело.

• С ним всё в порядке. Гарри успел дать ему безоар — иначе бы... лучше не думать, что было бы иначе. Мама сейчас с ним в больничном крыле. Мы бы приехали, но она сказала сидеть в магазине и не устраивать панику раньше времени.

Ниже почерк слегка менялся — торопливее, острее обычного, будто писавший старался не дать себе времени думать над словами.

• Если честно, нам было очень страшно. Мы привыкли шутить обо всём, но это... это было не смешно ни секунды. Рон наш брат. И то, что кто-то в стенах Хогвартса настолько спокойно готов был кого-то убить...

Строчка обрывалась. Дальше — снова другой рукой, спокойнее:

• Прости, что пишем так поздно. Просто хотели, чтобы ты знала. И, наверное, хотели, чтобы кто-то знал, что нам тоже иногда бывает страшно.
                          Джордж и Фред.

Александра долго сидела, держа письмо в руках. В гостиной было почти пусто — лишь потрескивал догорающий камин да где-то в углу тихо сопел заснувший над учебником первокурсник. Она подняла взгляд. Драко сидел чуть поодаль, глядя в огонь. Он не читал письма. Не мог знать его содержания. Но что-то в его лице — застывшее, слишком неподвижное — заставило её подумать, что он уже знает. Знает не понаслышке, а откуда-то изнутри. Так, как знают люди, которые сами были частью того, что произошло.

— Драко.

Он не сразу обернулся.

— Что?

Александра несколько секунд молчала, подбирая слова.

— Рона Уизли отравили сегодня. Кто-то подсунул яд в медовуху, которую должен был выпить Дамблдор.

Она внимательно следила за его лицом. Ни удивления. Ни вопроса «как это случилось». Только медленное, почти незаметное движение — плечи чуть опустились, будто под невидимой тяжестью.

— Я слышал, — тихо сказал он.
— От кого?

Он не ответил. Просто отвернулся обратно к огню. И этого молчания снова оказалось достаточно, чтобы Александра поняла: он не просто слышал. Он знал заранее, что должно было произойти нечто подобное. Возможно, даже пытался это предотвратить. Или, что было гораздо страшнее, — пытался и не смог.

Она не стала спрашивать дальше. Просто села в соседнее кресло и, впервые за долгое время, ничего не сказала. Иногда молчание рядом с человеком значило больше, чем любые слова.

Несколько дней спустя, когда Рона уже выписали из больничного крыла, а история постепенно начала обрастать новыми подробностями — кто-то говорил про Пожирателей смерти, кто-то уверял, что это дело рук самого Драко Малфоя, — по замку пронёсся ещё один слух. Тише, осторожнее, почти шёпотом.

Александра услышала его случайно, проходя мимо библиотеки, где Гермиона тихо разговаривала с Джинни.

— Гарри сказал, что Дамблдор наконец показал ему всё целиком, — прошептала Гермиона. — Всю память о крестражах. Не только про Слизнорта.

Джинни нахмурилась.

— И что теперь?

Гермиона не ответила сразу.

— Теперь, кажется, у него есть план.

Александра прошла мимо, не подавая виду, что услышала хоть слово. Но слово «крестраж» снова засело в её сознании — на этот раз глубже, острее. Она всё ещё не знала, что оно означает. Но с каждым разом, когда оно всплывало в чужих разговорах, ей становилось всё яснее: что бы это ни было, оно стояло в самом центре всего, что происходило вокруг них последние месяцы. Ожерелье Кэти Белл. Отравленная медовуха. Исчезательный шкаф в Выручай-комнате. Всё это оказывалось нитями одной и той же паутины. Оставалось только понять, кто плёл её на самом деле.