Яд и пламя

Ты не просто обняла его за шею, а, окончательно обессилев от собственных рыданий, плавно сползла вниз и полностью улеглась прямо поверх него. Ты уткнулась заплаканным лицом в изгиб его шеи, устроившись на его груди как маленькая, побитая штормом птица. Твой подол платья окончательно запутался вокруг его ног, лишая Теодора малейшей возможности сбежать.

Нотт от такой внезапной смены тактики тихо охнул, чувствуя, как его грудная клетка полностью прижата твоим телом. Его ладони, до этого придерживавшие тебя за бедра, медленно переместились на твою спину, бережно и собственнически поглаживая по лопаткам. Он обреченно вздохнул, понимая, что сегодня ему уже не уснуть нормально, но в его серых глазах зажглось такое безграничное, фанатичное тепло, что он готов был лежать так хоть до самого выпуска.

— О Мерлин, ты всё-таки решила меня задушить... — тихо, с приглушенной смешинкой проворчал он тебе в макушку. — Гриффиндорское нападение во всей красе.

Но ты его ворчание полностью проигнорировала. Твой хмельной мозг, убаюканный мерным стуком его сердца под твоим ухом, резко переключился с трагедии про цыпленка на волну абсолютного, пьяного обожания. Ты ласково потерлась носом о его шею, щекоча его своими растрепанными волосами, и принялась сонно, прерывисто шептать:

— Тео... ты такой хороший... Самый лучший на свете кудрявый червяк. Ты побил злого Теодора из торта ради меня. И Снейпу соврал про гномов. Ты такой мягкий... и пахнешь шоколадкой. Ты самый-самый лучший слизеринец, честное гриффиндорское. Я тебя никому не отдам. Если тебя попробует забрать Паркинсон, я превращу её учебники в сушеных лягушек...

Теодор под тобой замер. Его бледные щеки мгновенно вспыхнули густым, смущенным румянцем, а уши стали ярко-розовыми. Слизеринский принц, привыкший к холодным маскам, интригам и цинизму, совершенно не знал, как реагировать на эту чистую, нелепую и такую искреннюю гриффиндорскую нежность. Из его груди вырвался глухой, рваный вздох, а хватка на твоей талии стала еще крепче, буквально вжимая тебя в свое тело.

— Т/И, прекрати... — хрипло, отчаянно пытаясь вернуть себе строгий тон, прошептал он, хотя его пальцы ласково перебирали твои волосы. — Прекрати нести этот пьяный бред. Я не мягкий. Я жестокий, циничный слизеринец, который вчера разнес половину Большого зала. И я не пахну шоколадкой, это твой пунш еще не выветрился. Хватит меня хвалить, чудо ты пернатое, у меня от твоих слов сейчас зубы сведет от приторности.

— Нет, ты хороший... — упрямо пробормотала ты, еще сильнее вжимаясь в его грудь и обнимая его руками за плечи. — Самый лучший Тео. Мой Тео.

— Ладно, ладно, я хороший, только замолчи и спи, — окончательно сдался Нотт, не в силах больше бороться с собственной улыбкой.

Он аккуратно перевернулся на бок, увлекая тебя за собой, так что ты оказалась надежно зажата между его телом и стеной, под зеленым балдахином. Теодор закинул на тебя свою ногу, наглухо прижимая тебя к себе со спины и утыкаясь носом в твою шею. Его собственническая натура была удовлетворена на тысячу процентов: ты была под его защитой, в его постели, шептала ему самые глупые и милые слова в мире и крепко сжимала его пальцы.

— Спи, моя сумасшедшая львица, — тихо прошептал он в темноту, целуя тебя в плечо. — Завтра утром я заставлю тебя повторить всё это на трезвую голову. Каждое слово про хорошего червяка запишу на пергамент.

Ты лишь довольно причмокнула губами во сне, уютно устроившись в его объятиях, и окончательно погрузилась в глубокий, сладкий сон, пока за окнами подземелий тихо шумело Черное озеро.