Яд и пламя

Посреди этой сонной подземельной тишины, пока Теодор бережно приглаживал твои растрепанные волосы и продолжал ласково ворчать, в твоей голове внезапно щелкнул какой-то потайной тумблер. Алкоголь и остатки веселящего зелья близнецов Уизли совершили резкий ментальный маневр. Глупая фраза про курочку вдруг вытащила из самых глубин твоей памяти воспоминание настолько яркое и трагичное, что твое сердце сжалось от невыносимой боли.

Ты резко замерла, перестав тереться носом о его подбородок. Твое лицо вытянулось.

— О Мерлин... — прошептала ты, и твой голос дрогнул так, словно мир прямо сейчас рушился на части. — Тео... Цыпа.

Нотт, который уже почти заснул и блаженно улыбался, утыкаясь в твою макушку, мгновенно напрягся. Его рука на твоей талии собственнически сжалась.

— Что? Какой еще Цыпа? Т/И, ради Салазара, не надо больше кукарекать, у меня уже дергается глаз... — умоляюще начал он, приоткрывая один серый глаз.

Но ты его уже не слышала. Охваченная внезапным порывом, ты резко перекатилась через его бок, запутавшись в длинном подоле красного платья, и уселась прямо на Теодора, оседлав его бёдра.

Нотт от такой неожиданности издал глухой звук «кхэ», из его легких вышибло весь воздух, а глаза округлились до размеров золотых галеонов. Он оказался распластан на матрасе под твоим весом, а его волшебная палочка снова сиротливо упала на подушку.

— Т/И, ты что... — хрипло выдохнул он, пытаясь приподняться, но ты упрямо уперлась ладонями в его грудь, удерживая на месте.

Из твоих глаз брызнули огромные, горючие, абсолютно пьяные слезы. Нижняя губа затряслась, и ты, сидя прямо на нём, залилась громкими, отчаянными и безутешными рыданиями, сокрушаясь на все подземелья.

— Тео-о-о-о! — взвыла ты, размазывая слезы по лицу и судорожно хватая его за воротник измятой парадной рубашки. — Я вспомнила-а-а! Мне было семь лет! Семь лет, Тео! Мне подарили маленького, жёлтенького, пушистого цыплёнка-а-а! Он был такой крошечный, как пуховый одуванчик! Я назвала его Цыпа-а-а!

Теодор ошалело смотрел на тебя снизу вверх. Поняв, что у его девушки случился грандиозный эмоциональный срыв из-за птицы десятилетней давности, он медленно расслабился под тобой. Его лицо выражало абсолютную растерянность, а руки сами собой легли на твои бёдра, чтобы ты случайно не свалилась с кровати.

— Так... тихо, тихо, львица, — растерянно забормотал он, приподнимая голову и аккуратно поглаживая тебя по спине, пока ты содрогалась от рыданий, сидя на нём верхом. — И что случилось с твоим одуванчиком? Его съел фестрал? Или он попал под самокат?

— Хуже-е-е! — закричала ты, всхлипывая, икая и вытирая нос прямо о его шелковый галстук, который всё еще болтался на его шее. — Он меня преда-а-ал! Мы поехали в деревню, и там была огромная, злая, пернатая мачеха... то есть мама-курица! И мой Цыпа... мой маленький Цыпа посмотрел на неё, потом на меня... пискнул «пи-пи»... и улетел к ней! Ну, то есть, уковылял на своих дурацких маленьких лапках! Он бросил меня ради этой толстой курицы, Тео-о-о! Я так громко плакала, а он даже не обернулся! Все птицы — предатели!

Ты зарыдала с новой силой, сокрушаясь так, будто Цыпа улетел прямо сейчас сквозь стену его спальни.

Теодор под тобой сначала застыл, а затем его грудная клетка начала бешено ходить ходуном. Он до боли закусил губу, изо всех сил стараясь не заржать в голос. Видеть гордую гриффиндорку, которая вчера бесстрашно разнесла Большой зал, а сейчас сидит на нём верхом в порванном на подоле платье и навзрыд рыдает из-за деревенского цыпленка — это было выше его слизеринских сил.

— Т/И, Мерлин меня дери, успокойся, — хрипло, давясь смехом, начал мило ругать тебя Теодор. Он приподнялся на локтях, из-за чего ты съехала чуть ниже по его бёдрам, и принялся бережно вытирать твои слезы большими пальцами. — Прекрати реветь из-за куриного побега. Ему просто нужен был его... птичий профсоюз! Он не предавал тебя, он просто пошел есть зерно. Из-за этого не нужно устраивать потоп в моей постели! И слезь с меня, чудо пернатое, ты мне сейчас все ребра переломаешь своей гриффиндорской скорбью! Ты разбудишь всю гостиную Слизерина, и мне придется объяснять Малфою, почему у меня на бёдрах рыдает девушка, которую обокрал малолетний петух!

— Но он был моим другом! — несчастно пролепетала ты. Ты упрямо отказалась слезать, наоборот, наклонилась ниже, обняла его за шею и преданно заглянула в его серые глаза. — Тео... а ты? Ты же не перекатишься от меня к другой маме-курице? Ты же не бросишь меня ради зерна?

Нотт не выдержал. Из его груди вырвался искренний, громкий и безумно теплый смех. Он крепко обхватил тебя за талию, рывком перевернул под себя, так что теперь ты оказалась прижата к матрасу его телом, и собственнически, с невероятной нежностью поцеловал тебя в обе заплаканные щеки, а затем в кончик носа.

— Клянусь Мерлином, я никуда не улечу, чудо ты нелепое, — улыбнулся он, нависая сверху и удерживая твои запястья на подушке. — Во-первых, я не умею летать без метлы. Во-вторых, я терпеть не могу зерно. А в-третьих... я слишком сильно люблю свою сумасшедшую гриффиндорскую курочку, чтобы менять её на кого-то еще. Так что вытирай свои сопли, засыпай, и пусть тебе приснится, что твой Цыпа вернулся и принес тебе письменные извинения.

Ты шмыгнула носом, еще пару раз обиженно икнула, но его тяжелое, теплое присутствие сверху и ласковые слова подействовали как самое лучшее снотворное. Теодор аккуратно лег рядом, снова притянув тебя к своему боку. Ты моментально закинула на него ногу и устроила голову на его плече.

— Хорошо... — сонно пробормотала ты, окончательно засыпая. — Но если он не извинится, ты побьешь его так же, как Забини?

— Обязательно, львица. Оторву ему хвост и пущу на суп, — обреченно вздохнул Теодор, закрывая глаза и наконец засыпая вместе с тобой в абсолютном, счастливом подземельном покое.