Яд и пламя

Посреди этой сонной подземельной тишины, пока Теодор бережно приглаживал твои растрепанные волосы и продолжал ласково ворчать, в твоей голове внезапно щелкнул какой-то потайной тумблер. Алкоголь и остатки веселящего зелья близнецов Уизли совершили резкий ментальный маневр. Глупая фраза про курочку вдруг вытащила из самых глубин твоей памяти воспоминание настолько яркое и трагичное, что твое сердце сжалось от невыносимой боли.

Ты резко замерла, перестав тереться носом о его подбородок. Твое лицо вытянулось.

— О Мерлин... — прошептала ты, и твой голос дрогнул так, словно мир прямо сейчас рушился на части. — Тео... Цыпа.

Нотт, который уже почти заснул и блаженно улыбался, утыкаясь в твою макушку, мгновенно напрягся. Его рука на твоей талии собственнически сжалась.

— Что? Какой еще Цыпа? Т/И, ради Салазара, не надо больше кукарекать, у меня уже дергается глаз... — умоляюще начал он, приоткрывая один серый глаз.

Но было уже поздно. Из твоих глаз брызнули огромные, горючие, абсолютно пьяные слезы. Нижняя губа затряслась, и ты, резко уткнувшись лицом прямо в его шею, залилась громкими, отчаянными и безутешными рыданиями, сокрушаясь на все подземелья.

— Тео-о-о-о! — взвыла ты, размазывая слезы по его чистой парадной рубашке и судорожно хватая его за плечи. — Я вспомнила-а-а! Мне было семь лет! Семь лет, Тео! Мне подарили маленького, жёлтенького, пушистого цыплёнка-а-а! Он был такой крошечный, как пуховый одуванчик! Я назвала его Цыпа-а-а!

Теодор ошалело захлопал ресницами, окончательно просыпаясь. Его палочка снова оказалась в руке, но, поняв, что врагов нет, а у его девушки просто случился грандиозный эмоциональный срыв из-за птицы десятилетней давности, он медленно опустил её. Его лицо выражало абсолютную растерянность.

— Так... тихо, тихо, львица, — растерянно забормотал он, неумело, но очень нежно поглаживая тебя по спине, пока ты содрогалась от рыданий. — И что случилось с твоим одуванчиком? Его съел фестрал? Или он попал под самокат?

— Хуже-е-е! — закричала ты, всхлипывая, икая и вытирая нос краем его дорогого зеленого одеяла. — Он меня преда-а-ал! Мы поехали в деревню, и там была огромная, злая, пернатая мачеха... то есть мама-курица! И мой Цыпа... мой маленький Цыпа посмотрел на неё, потом на меня... пискнул «пи-пи»... и улетел к ней! Ну, то есть, уковылял на своих дурацких маленьких лапках! Он бросил меня ради этой толстой курицы, Тео-о-о! Я так громко плакала, а он даже не обернулся! Все птицы — предатели!

Ты зарыдала с новой силой, сокрушаясь так, будто Цыпа улетел буквально пять минут назад, прихватив с собой все твои сбережения.

Теодор на секунду застыл, а затем его плечи начали бешено трястись. Он до боли закусил губу, изо всех сил стараясь не заржать в голос, потому что видеть гордую гриффиндорку, которая вчера бесстрашно разнесла Большой зал, а сейчас навзрыд рыдает из-за деревенского цыпленка — это было выше его слизеринских сил.

— Т/И, Мерлин меня дери, успокойся, — хрипло, давясь смехом, начал мило ругать тебя Теодор, прижимая твою плачущую голову к своей груди и пытаясь утереть твои слезы пальцами. — Прекрати реветь из-за куриного побега. Ему просто нужен был его... птичий профсоюз! Он не предавал тебя, он просто пошел есть зерно. Из-за этого не нужно топить мою спальню в слезах! Ты сейчас разбудишь всю гостиную Слизерина, и мне придется объяснять Малфою, почему у меня в комнате плачет гриффиндорка, которую обокрал малолетний петух!

— Но он был моим другом! — несчастно пролепетала ты, икая и преданно заглядывая ему в глаза своими заплаканными, красными глазами. — Тео... а ты? Ты же не улетишь от меня к другой маме-курице? Ты же не бросишь меня ради зерна?

Нотт не выдержал. Из его груди вырвался искренний, громкий и безумно теплый смех. Он перехватил твое лицо ладонями, заставляя смотреть на себя, и собственнически, с невероятной нежностью поцеловал тебя в обе заплаканные щеки, а затем в кончик носа.

— Клянусь Мерлином, я никуда не улечу, чудо ты нелепое, — улыбнулся он, притягивая тебя к себе так крепко, что ты едва могла пошевелиться. — Во-первых, я не умею летать без метлы. Во-вторых, я терпеть не могу зерно. А в-третьих... я слишком сильно люблю свою сумасшедшую гриффиндорскую курочку, чтобы менять её на кого-то еще. Так что вытирай свои сопли, засыпай, и пусть тебе приснится, что твой Цыпа вернулся и принес тебе извинения.

Ты шмыгнула носом, еще пару раз обиженно икнула, но его теплые объятия и ласковые слова подействовали как самое лучшее успокоительное. Ты уютно устроилась у него на плече, обвив его шею руками.

— Хорошо... — сонно пробормотала ты, засыпая. — Но если он не извинится, ты побьешь его так же, как Забини?

— Обязательно, львица. Оторву ему хвост, — обреченно вздохнул Теодор, закрывая глаза и наконец засыпая вместе с тобой в абсолютном, счастливом подземельном покое.