Сестра Люпина

Большой зал пахнул воском, жареным мясом и тем особенным, густым предвкушением, которое бывает только в первый вечер учебного года. Сотни свечей плыли под потолком, отбрасывая дрожащие блики на стены, а над столами витал тот самый шум — не просто гомон, а звук возвращения домой.

Эйлин сидела между Перси и Оливером, привычно вжимаясь плечом в спинку скамьи, будто пыталась стать чуть меньше, чтобы не привлекать лишнего внимания. Хотя, конечно, это было бесполезно: значок старосты на мантии и капитанская нашивка Оливера светились в полумраке, как маяки. Перси, как всегда, был собран до скрипа — он уже разложил на столе пергамент, чернильницу и три разных пера, будто собирался прямо сейчас вести протокол распределения.

— Профессор МакГонагалл всегда начинает с буквы «А», — бормотал он, сверяясь с каким-то своим списком. — В прошлом году было двадцать три первокурсника. Если в этом двадцать пять, нам с тобой, Эйлин, придётся взять на себя дополнительные патрули в восточном крыле.

Эйлин только кивнула, но её взгляд то и дело ускользал от пергамента Перси к табурету у кафедры, где лежала Распределяющая шляпа. Она не слушала статистику — она ждала первого имени, чтобы снова почувствовать этот электрический разряд в воздухе, когда Шляпа открывает рот.

Оливер сидел так близко, что его колено случайно касалось её под столом. Каждый раз, когда это происходило, Эйлин делала вид, что очень внимательно изучает узор на скатерти, и старалась не дёргаться. Но щёки предательски теплели.

Когда МакГонагалл вызвала первого первокурсника — маленького мальчика с огромными глазами, — Шляпа едва коснулась его головы и тут же рявкнула: «ГРИФФИНДОР!» Зал взорвался аплодисментами. Эйлин поймала себя на том, что хлопает громче всех, и улыбнулась, чувствуя, как внутри всё подтягивается от гордости.

— Смотри, — шепнул Оливер, наклоняясь к ней так, что его дыхание щекотало ухо, и Эйлин пришлось сделать глубокий вдох, чтобы не вздрогнуть. — У него хватка как у прирождённого ловца. Видишь, как он держится за край табурета? Пальцы как клещи.

— Он ростом с метлу, — фыркнула Эйлин, пытаясь скрыть смущение за иронией, но в её голосе всё равно звучало восхищение. — Ему ещё год расти, прежде чем он сможет разглядеть снитч.

— Зато инстинкт, — упрямо возразил Оливер. — Инстинкт не растёт. Он либо есть, либо нет. Я в его возрасте уже знал, какой стороной держать квоффл.

Перси закатил глаза, но без злости.

— Вы опять о квиддиче, — пробормотал он. — Мы сидим в Большом зале, перед нами — величайшее волшебство распределения, а вы оцениваете рефлексы одиннадцатилетних детей.

— А что, нельзя и то, и другое? — парировала Эйлин, и тут же пожалела, потому что, повернувшись к Перси, она столкнулась взглядом с Оливером. А он смотрел на неё так, будто она только что сказала самую умную вещь на свете.

Она резко отвернулась, делая вид, что очень заинтересована тем, как Шляпа спорит с очередной девочкой, и схватила со стола стакан с тыквенным соком. Сделала большой глоток — и чуть не поперхнулась, потому что Оливер вдруг снова наклонился к ней.

— Слушай, — прошептал он, и в его голосе было столько волнения, что Эйлин невольно замерла. — А если в этом году среди первокурсников окажется кто-то, кто сможет играть? Мы могли бы начать тренировать их заранее. Не для матчей, конечно… но для тактики. Чтобы к шестому курсу у нас была готовая связка.

Эйлин хотела сказать что-то рассудительное, что-то в духе «Перси будет против ночных тренировок», но вместо этого её прорвало на то, что она обдумывала всё лето.

— Не связку, — тихо, но твёрдо сказала она, наклоняясь к нему так близко, что почти касалась его плеча. — Систему. Как у «Холихэдских Гарпий». Помнишь, как они используют зонную защиту? Один игрок всегда страхует другого. Если мы научим первокурсников этому принципу с самого начала… даже если они не будут играть, они будут понимать игру. И это сделает всю команду сильнее.

Оливер замер, а потом его лицо озарилось такой широкой, мальчишеской улыбкой, что у Эйлин ёкнуло сердце.

— Ты гений, — выдохнул он. — Серьёзно. Я бы до этого не додумался.

И тут же, будто испугавшись собственной откровенности, он покраснел, потёр затылок и уставился на сцену, делая вид, что его безумно интересует, куда попадёт следующий первокурсник.

А Эйлин сидела, не шевелясь, и чувствовала, как жар ползёт от щёк куда-то вниз, к самому животу. Она хотела сказать: «Да ладно, это просто тактика», но слова застряли в горле. Вместо этого она просто кивнула, уткнулась взглядом в свою тарелку и принялась методично раскладывать горошек на тарелке в идеальный круг.

Перси, кажется, ничего не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

— Распределение почти закончилось, — деловито сообщил он, снова заглядывая в свой блокнот. — После пира нам нужно будет собрать старост и обсудить график. Эйлин, ты сможешь вести журнал дежурств? У тебя самый разборчивый почерк.

— Смогу, — рассеянно ответила она, всё ещё не поднимая глаз. И тут же, не удержавшись, добавила, обращаясь скорее к Оливеру, чем к Перси: — Но сначала мы должны посмотреть, как распределят последнего. Вдруг это будет тот самый ловец, о котором ты говорил.

Оливер хмыкнул, но в его смехе было столько облегчения, что Эйлин поняла: он тоже рад, что неловкость сменилась привычной болтовнёй о квиддиче.

— Если он сможет поймать хотя бы ложку, я уже буду счастлив, — пошутил он.

Они рассмеялись — чуть громче, чем нужно, и на них покосились с соседних скамей. Но Эйлин вдруг стало всё равно. Пусть смотрят. Пусть думают, что хотят. Рядом были Перси с его вечными списками, Оливер с его безумной верой в квиддич, и этот зал, полный света и шума, который наконец-то снова стал её домом.

А потом, когда распределение закончилось и Дамблдор поднялся, чтобы сказать свою обычную приветственную речь, Эйлин машинально потянулась к своей тарелке, чтобы поправить салфетку, и замерла.

Прямо поверх недоеденной овсянки лежало письмо. Плотный пергамент, перетянутый тёмно‑зелёной лентой, на которой поблёскивали крошечные серебряные завитки.

На секунду весь зал будто затих. Даже Дамблдор, казалось, говорил откуда-то издалека. Эйлин смотрела на конверт, чувствуя, как привычная суета рассыпается на осколки, а на её место приходит что-то новое, острое и неизбежное.

Имя на конверте было выведено аккуратным, чуть угловатым почерком: «Эйлин Люпин».