Сестра Люпина

А потом, когда распределение закончилось и Дамблдор поднялся, чтобы сказать свою обычную приветственную речь, Эйлин машинально потянулась к своей тарелке, чтобы поправить салфетку, и замерла.

Прямо поверх недоеденной овсянки лежало письмо. Плотный пергамент, перетянутый тёмно‑зелёной лентой, на которой поблёскивали крошечные серебряные завитки.

На секунду весь зал будто затих. Даже Дамблдор, казалось, говорил откуда-то издалека. Эйлин смотрела на конверт, чувствуя, как привычная суета рассыпается на осколки, а на её место приходит что-то новое, острое и неизбежное.

Имя на конверте было выведено аккуратным, чуть угловатым почерком: «Эйлин Люпин».

Она подняла глаза на друзей. Перси уже что-то строчил в блокноте, не замечая ничего вокруг. Оливер смотрел на неё с немым вопросом: «От кого?»

Эйлин медленно, будто боялась, что пергамент рассыплется в пыль, развязала ленту. Внутри был только один листок. Никаких предисловий, никаких «дорогая Эйлин». Только короткая, чёткая строчка:

«22:00. Астрономическая башня. О.Д.В.»

Буквы плясали перед глазами. О.Д.В. Она знала эти инициалы, но не могла заставить себя поверить, что они здесь, на этой записке. Это могло быть чьё угодно — от профессора, от старосты другого факультета, от кого-то, кто просто решил подшутить. Но сердце стучало так, будто знало правду.

— Что там? — тихо спросил Оливер, и в его голосе прозвучала та самая неуверенность, которую он так старательно прятал за капитанскими приказами.

Эйлин сжала листок в кулаке, чувствуя, как бумага мнётся.

— Да так… — она попыталась сделать вид, что ничего не происходит, но голос предательски дрогнул. — Расписание патрулей. Перси забыл мне отдать.

Перси тут же встрепенулся.

— Я не забывал! Я… — он запнулся, глядя на её кулак, и, кажется, понял, что что-то не так. — Эйлин?

— Всё нормально, — быстро сказала она, пряча записку в карман мантии, туда, где рядом лежало письмо от Римуса. — Просто… мне нужно кое-что проверить. Я скоро вернусь.

Она встала, чуть не опрокинув скамью, и, не дожидаясь вопросов, быстро пошла к выходу из зала, чувствуя на себе две пары глаз — один строгий и обеспокоенный, другой — растерянный и такой тёплый, что от него хотелось одновременно плакать и смеяться.

Часы в коридоре пробили без десяти десять. Эйлин стояла у подножия лестницы, ведущей на Астрономическую башню, и пыталась унять дрожь в пальцах. Ветер, гулявший по коридорам, казался сейчас не врагом, а союзником — он трепал её волосы, остужал горящие щёки и напоминал, что она всё ещё здесь, в реальности, а не в каком-то безумном сне.

Лестница была тёмной, только редкие факелы бросали на ступени рыжие блики. Эйлин поднималась медленно, считая ступеньки, чтобы не думать о том, что ждёт наверху. «Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять…»

Когда она наконец вышла на площадку, башня встретила её тишиной и холодом звёздного неба. Луна висела высоко, круглая и яркая, будто специально зажглась, чтобы осветить этот момент.

И Эйлин замерла.

В центре площадки, прямо на каменной плите, лежал букет. Не какие-то там садовые розы, а полевые цветы — васильки, ромашки, колокольчики, перевязанные простой бечёвкой. Рядом — плитка шоколада «Берти Боттс» со вкусом мяты. Её любимый.

Она подошла ближе, не веря своим глазам, и провела пальцами по лепесткам. Цветы были свежими. Совсем недавно кто-то собирал их где-то за пределами Запретного леса, пока солнце ещё не село.

Среди стеблей белел сложенный листок бумаги.

Эйлин медленно потянулась к нему, будто боялась, что он исчезнет, если она сделает резкое движение. Развернула. Почерк был незнакомый — не угловатый, как у Перси, не размашистый, как у Оливера. Аккуратный, сдержанный, будто человек старательно выводил каждую букву, чтобы не выдать себя дрожанием руки.

«Прости, что не смог быть здесь. Но я должен был сказать: ты делаешь нашу команду сильнее. Ты делаешь меня сильнее. Спасибо, что ты есть. Твой тайный поклонник.»

Подписи не было. Никаких инициалов. Только эта записка, прижатая к цветам, как признание, которое боится прозвучать вслух.

Эйлин села прямо на холодный камень, подтянула колени к груди и прижала букет к себе, будто он мог её согреть. В голове крутились десятки имён, десятки лиц — но ни одно не подходило. Кто-то, кто видел её на поле. Кто-то, кто замечал, как она поправляет прядь волос, когда нервничает. Кто-то, кто знал про мятный шоколад.

Она улыбнулась, и улыбка вышла немного дрожащей.

— Ну вот, — прошептала она в сторону луны, будто та могла её услышать, — теперь у меня есть тайный поклонник. А я даже не знаю, как его поблагодарить.

Ветер снова пробежал по площадке, шевельнул лепестки, и Эйлин вдруг почувствовала, как напряжение, сжимавшее её весь вечер, потихоньку отпускает. Не до конца — она всё ещё не знала, кто это. Но в этом незнании было что-то… приятное. Как в ожидании хорошего матча, когда ты ещё не знаешь, какой финт сделает соперник, но точно знаешь: будет интересно.

Она отломила кусочек шоколада, положила в рот. Мята обожгла язык, и от этого простого вкуса на душе стало чуть спокойнее.

— Ладно, — сказала она уже твёрже, будто договариваясь с самой собой. — Сначала я посижу тут пять минут. Просто посижу, посмотрю на звёзды. А потом пойду искать Перси и делать вид, что я не получала никаких таинственных букетов.

Пять минут растянулись на десять. Потом на пятнадцать. Эйлин смотрела, как тени от перил ползут по каменному полу, и думала о том, как странно устроен мир: ты можешь весь день говорить о квиддиче и трансфигурации, спорить с друзьями и прятать смущение за иронией, а потом выйти на пустую башню — и вдруг почувствовать, что кто-то тебя видит. Не как старосту. Не как заместителя капитана. А просто как Эйлин.

Когда она наконец встала, аккуратно завернула оставшиеся цветы в край мантии (она не могла их оставить здесь, как будто это было бы предательством по отношению к тому, кто их собрал) и пошла к лестнице, её шаги уже не были такими осторожными.

На первой же ступеньке она чуть не врезалась в кого-то, кто поднимался наверх.

— Прости! — выпалила она, отшатываясь, и только потом подняла глаза.

Это был Оливер. Он замер, глядя на неё, потом на её руки, на свёрток из мантии, на кусочек шоколада, прилипший к её пальцу. Его лицо на секунду стало совершенно растерянным, а потом он вдруг рассмеялся — тихо, но так искренне, что Эйлин невольно улыбнулась в ответ.

— Ты… — он кивнул на свёрток. — Ты что, собираешь улики? Или это новый тактический приём?

— Это… — Эйлин запнулась, не зная, что сказать. И вдруг поняла, что не хочет врать. Даже если это будет неловко. — Это букет. От тайного поклонника.

Оливер моргнул. Потом ещё раз. И вдруг его лицо стало каким-то странно серьёзным.

— От… тайного поклонника? — повторил он медленно, будто пробовал слова на вкус. — И ты… ты знаешь, кто это?

Эйлин покачала головой.

— Нет. Там была записка. Но без подписи. Только… — она на секунду задумалась, вспоминая слова, — «…ты делаешь меня сильнее».

Оливер стоял неподвижно, и в его глазах мелькнуло что-то такое, чего Эйлин раньше не видела. Не ревность, не злость — скорее… облегчение. Будто он услышал что-то очень важное и теперь пытался это осмыслить.

— Знаешь, — сказал он наконец, чуть хрипло, — если он написал это, значит, он не дурак.

Эйлин снова улыбнулась, и на этот раз улыбка была не дрожащей, а настоящей.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Мне почему-то важно было это услышать.

Он кивнул, будто принимая эту важность, и потом, как всегда, попытался вернуть всё в привычное русло.

— Ладно. Но Перси нас убьёт, если мы опять пропустим собрание старост. Ты идёшь?

— Иду, — ответила она, крепче прижимая к себе свёрток с цветами. — Но сначала… можно мы просто минуту постоим здесь? Просто чтобы я успела привыкнуть к тому, что у меня есть тайный поклонник, а ты — к тому, что ты только что назвал его не дураком?

Оливер хмыкнул, прислонился плечом к каменной стене и посмотрел на звёзды.

— Минуту, — согласился он. — Но не больше. У меня ещё план тренировок не дописан.

Они стояли рядом, не касаясь друг друга, но и не далеко — ровно на том расстоянии, которое им обоим казалось правильным. И в эту минуту Эйлин вдруг поняла: неважно, кто оставил цветы. Важно, что рядом есть тот, кто не станет смеяться над её растерянностью. Тот, кто просто постоит рядом, пока она привыкает к новому.