Сестра Люпина

Эйлин не хотела, чтобы её поняли. Не хотела, чтобы они задумались. Она хотела, чтобы эти мальчишки почувствовали — так же остро, как она почувствовала то снисходительное «мило». Пусть теперь им будет неловко. Пусть они поёрзают на скамьях, пусть каждый раз, хватаясь за мётлы, вспоминают: «Ага, нас заметили. И не просто заметили — припечатали».

Она стояла в заброшенном классе, и в глазах у неё плясали не искры магии, а искры чистого, злого азарта. Дора смотрела на неё с лёгкой тревогой, но в то же время с восторгом человека, который обожает смотреть, как всё летит в тартарары — главное, чтобы не на него.

— Ты уверена? — переспросила Дора, крутя в пальцах палочку. — Потому что заклинание, которое мы сейчас читаем, не про «лёгкий намёк». Тут написано: «эффект усиливается при наличии эмоционального заряда». А у тебя сейчас такой заряд, что можно Хогвартс осветить.

— Именно, — процедила Эйлин, стискивая зубы. — Пусть будет ярко. Пусть будет заметно. Пусть они поймут, каково это — когда над тем, что тебе дорого, смеются.

Дора вздохнула, но уголки губ у неё дрогнули — не в улыбке, а в предвкушении.

— Ладно, — сказала она. — Но если у них вырастут хвосты, я всё сваливаю на тебя.

Они снова вышли на ту самую заброшенную площадку за теплицами. Ветер здесь свистел особенно зло, будто подначивал: «Ну, давай. Покажи им». Мётлы стояли, прислонённые к стене сарая, — аккуратные, гордые, такие же самодовольные, как их хозяева.

Эйлин глубоко вдохнула. И в этот раз она не пела заклинание — она выплюнула его, вкладывая в каждое слово всю ту обиду, которая копилась с того самого момента в Большом зале. Слова ударялись о воздух, как камни, и из палочки вырвались не изящные ленты, а вихрь розовых искр — колючих, ярких, почти злых. Они закружились, врезаясь в дерево мётел, и вместо тонких завитков на ручках вспыхнули дерзкие, резкие узоры — будто кто-то провёл по дереву кистью, смоченной в чистой ярости.

А потом… потом Эйлин добавила ещё одно, совсем маленькое заклинание — то, которое Дора нашла в самом конце книги, в сноске мелким шрифтом: «Для усиления эффекта: привязка к владельцу».

— Что ты делаешь? — ахнула Дора.

— Делаю так, чтобы это касалось только их, — прошипела Эйлин. — Чтобы они не могли просто оттереть это тряпкой. Чтобы это было… личным.

Искры вспыхнули ещё раз — и мётлы будто ожили. Узоры на них запульсировали, едва заметно, как биение сердца.

— Ну, — выдохнула Дора, отступая на шаг. — Теперь это уже не просто «стильно». Это… агрессивно стильно.

— Идеально, — хмыкнула Эйлин.

На следующее утро Большой зал не просто замер — он задохнулся.

Второкурсники вошли, как обычно, гордо неся свои мётлы. Но уже через три шага рыжий парень с веснушками споткнулся, потому что все вокруг начали тыкать в него пальцами и хихикать. Он опустил глаза на рукоять своей метлы — и лицо его медленно, но верно начало наливаться краской.

Потому что узор не просто остался. Он… двигался. Тонкие розовые линии скользили по дереву, сплетаясь в новые формы, будто мётла сама решала, как ей выглядеть сегодня. А самое главное — стоило парню коснуться рукояти, как узор на секунду вспыхивал, подчёркивая прикосновение.

— Это… — начал рыжий, глядя на Эйлин так, будто хотел её испепелить взглядом. — Это ты сделала?

Эйлин стояла, скрестив руки на груди, и даже не пыталась прятаться. В глазах у неё горел тот самый опасный огонёк, который миссис Харрис называла «предохранителем на взрыв» — и сейчас этот предохранитель был сорван напрочь.

— Ага, — спокойно сказала она. — Нравится? Я старалась. Хотела, чтобы было… запоминающеся.

— Запоминающеся?! — взвизгнул один из его друзей, тыча пальцем в свою метлу, на которой узор вообще сложился в крошечную, но очень узнаваемую карикатуру — с веснушками и вздёрнутым носом. — Да это издевательство!

— О, — протянула Эйлин, делая вид, что только сейчас это заметила. — А я думала, это просто абстрактное искусство. Но если похоже… ну, значит, магия знает толк в деталях.

Рыжий сжал кулаки.

— Ты пожалеешь об этом, — процедил он.

Эйлин приподняла бровь.

— Правда? — тихо спросила она. — Знаешь, что я пожалела? Что вообще открыла рот в защиту «Гарпий» перед теми, кто не способен услышать ничего, кроме собственного смеха. Но знаешь, что я не жалею? Что теперь вы точно запомните: над тем, что дорого другим, не смеются. Особенно если эти другие умеют колдовать.

В зале повисла тишина. Такая плотная, что казалось, её можно резать ножом.

А потом… рыжий вдруг фыркнул. Не зло, а скорее… растерянно.

— Ладно, — буркнул он, проводя рукой по пульсирующему узору. — Это… эффектно. Не буду врать. Но если это не исчезнет к завтрашнему матчу, я… я…

— Ты что? — спокойно спросила Эйлин.

Он замолчал, потом махнул рукой.

— Ничего, — пробормотал он. — Просто… в следующий раз я не буду смеяться, пока не разберусь.

Эйлин чуть наклонила голову, будто взвешивая его слова. Потом кивнула.

— Этого достаточно, — сказала она и, развернувшись, пошла прочь.

Дора догнала её уже у выхода.

— Ну, — хихикнула она. — Ты добилась своего. Они не забыли. Они вообще теперь вряд ли что-то забудут.

— Я хотела, чтобы им было неловко, — призналась Эйлин, и голос её вдруг стал тише, будто весь азарт вытек из неё, как воздух из проколотого шарика. — Хотела, чтобы они почувствовали хоть каплю того, что чувствовала я.

— И они почувствовали, — серьёзно сказала Дора. — Иногда неловкость — это самое сильное наказание. Особенно когда ты думал, что ты тут самый крутой.

Эйлин криво улыбнулась.

— А узор всё равно красивый, — добавила Дора, подмигивая. — Даже если он немного… мстительный.

— Немного, — хмыкнула Эйлин. — Ладно, пошли. У меня ещё полбиблиотеки не прочитано. Вдруг там есть заклинание, чтобы заставить Филча улыбаться?

Дора расхохоталась, и этот смех, звонкий и бесшабашный, разогнал остатки напряжения, как солнце разгоняет утренний туман.