Сестра Люпина

Ночь опустилась на Лондон, укутав город в мягкую тишину. В комнате Эйлин горел только тусклый ночник, отбрасывая дрожащие тени на стопку учебников и аккуратно сложенную форму. Но сама Эйлин не могла уснуть.

Она сидела на подоконнике, прижав колени к груди, и смотрела на звёзды, будто надеялась, что они подскажут, как перестать бояться того, чего она даже не знала. Фотография Римуса всё ещё лежала у неё на коленях — тот самый мальчик с растрёпанными волосами, который смеялся на старой карточке. Но теперь Эйлин смотрела на него не как на загадку, а как на кого‑то очень далёкого. Чужого.

Внизу хлопнула дверь — миссис Харрис, как всегда, проверяла, всё ли в порядке. Через минуту в коридоре послышались лёгкие шаги, и в дверном проёме появилась её фигура.

— Не спится? — тихо спросила миссис Харрис.

— Немного, — призналась Эйлин. — Просто… я всё думаю про завтра. Про Хогвартс. И про Римуса. Я ведь никогда не видела, как он смеётся по-настоящему. Никогда не слышала, как он говорит. А все эти вещи… они будто должны мне что‑то объяснить. Но не объясняют.

Миссис Харрис чуть нахмурилась, потом подошла и села рядом на край кровати.

— Знаешь, иногда мы пытаемся понять человека по тем крохам, что нам достались. По старой фотографии, по чужой тревоге, по тому, как родители вздыхают, когда слышат его имя. Но это не он. Это только отражения.

Эйлин опустила глаза.

— А если в Хогвартсе кто‑то узнает? Если поймут, что я его сестра?

Миссис Харрис мягко покачала головой.

— Даже если и поймут, для них он — просто бывший ученик. Обычный парень, который когда‑то ходил по тем же коридорам. Никто не знает про проклятие. Для всех он был просто Римусом Люпином. И для них ты будешь просто Эйлин. Не тенью брата, не продолжением чужой истории. Просто девочкой, которая любит квиддич и старые книги.

Эйлин закусила губу.

— Да, но… я так хотела, чтобы он тоже любил летать. Чтобы мы могли об этом говорить, если бы встретились. А теперь я даже не знаю, нравилось ли ему вообще быть в небе.

Миссис Харрис помолчала, подбирая слова.

— Иногда люди не любят высоты не потому, что трусят, а потому, что им и на земле хватает тревог. Может, Римусу было спокойнее, когда под ногами твёрдая земля. Может, ему не хотелось отрываться от неё. Это не делает его хуже. И это не делает тебя другой. Твоя любовь к полётам — твоя, а не его. И в этом нет ничего неправильного.

Эйлин кивнула, будто впервые позволила себе эту мысль: что ей не нужно быть похожей на того, кого она даже не знает.

Миссис Харрис наклонилась и подняла с пола небольшую коробку, которую раньше прятала за креслом.

— Я хотела отдать это завтра, но, наверное, сейчас самое время.

Она протянула коробку Эйлин. Та осторожно открыла её и замерла. Внутри лежала старая, потёртая метла — не новая и блестящая, как в витрине, а будто много раз чинённая, с потемневшей рукоятью и слегка потрёпанными прутьями.

— Это… — прошептала Эйлин.

— Это метла Римуса, — спокойно сказала миссис Харрис. — Но он почти не летал на ней. Родители купили её, надеясь, что это поможет ему почувствовать себя обычным мальчиком. Но он чаще ставил её в угол и уходил читать. Ему было спокойнее с книгой в руках, чем с ветром в ушах.

Эйлин коснулась рукояти дрожащими пальцами, но теперь в этом жесте не было ожидания. Только тихое принятие.

— Значит, он не любил летать, — сказала она скорее себе, чем миссис Харрис. — А я люблю. И это нормально?

— Это больше чем нормально, — улыбнулась миссис Харрис. — Это прекрасно. Пусть эта метла будет не связью с тем, кем он был, а твоим началом. Твоим первым полётом. Твоей собственной историей.

Эйлин провела ладонью по прутьям, будто проверяя, помнит ли метла хоть один взмах. И вдруг улыбнулась — тихо, но искренне.

— Тогда я назову её «Стартом», — прошептала она. — Потому что я не буду оглядываться назад. Я просто полечу.

— Хорошее имя, — кивнула миссис Харрис. — А теперь ложись. Завтра день будет долгим: надо ещё упаковать твои любимые конфеты — вдруг в Хогвартсе их не найдёшь. И не забудь про шарф. Осень в Шотландии бывает холодной.

Когда миссис Харрис ушла, Эйлин легла, но долго не могла сомкнуть глаз. Метла стояла у кровати, тёмная и простая, но теперь она не казалась тяжёлой от чужих ожиданий. Она была просто метлой. И, может быть, завтра Эйлин наконец‑то почувствует, как ветер свистит в ушах, и поймёт: её история начинается здесь. С неё самой.

И перед тем как сон наконец накрыл её волной, Эйлин прошептала в темноту:

— Я буду собой. Просто Эйлин. И я полечу.