Шаманский зов ||Лескович

Варя лежала на кровати, поджав ноги к груди, и не замечала, как простыня сбилась в жёсткие складки. По щекам текли слёзы — холодные, упрямые; они капали на подушку, оставляя тёмные пятна. Она не пыталась их вытирать: сил не было даже на это.

В голове стояла тишина — тяжёлая, вязкая, непривычная. Кехно ушёл. Не кричал, не спорил, не бросал упрёков — просто растворился в этой тишине, оставив после себя пустоту, которую Варя не знала, чем заполнить. Она пыталась позвать его, но в ответ была только эта глухая, равнодушная тишина.

«Я не должна была позволять ему подходить так близко», — повторяла она про себя, как заклинание, как молитву, как приговор.

Телефон лежал на столе экраном вниз. Варя знала, что он звонил, знала, что писал. Чувствовала эти попытки дотянуться до неё даже сквозь блокировку. Ей хотелось сорваться, схватить телефон, позвонить, сказать: «Прости, я не могу, я просто не знаю, как быть». Но она заставляла себя лежать неподвижно, вцепившись пальцами в простыню.

«Он уедет, а я останусь, всё будет как раньше», — уговаривала она себя. Но в глубине души понимала: ничего уже не будет как раньше. Даже если Семён исчезнет из её жизни, даже если она больше никогда не услышит его голос, тот миг у ели уже изменил её.

— Прости, — прошептала она в тишину комнаты, не зная, к кому обращается: к Кехно, к самой себе или к Семёну.

— Не могу позволить, чтобы из‑за меня с тобой что‑то случилось.

Она встала с кровати, подошла к окну и вцепилась пальцами в подоконник, глядя в сторону леса. Слёзы снова потекли — на этот раз горячие, жгучие, будто выжигающие изнутри. Варя не хотела этой слабости, ненавидела её, но не могла остановить.

Медленно, будто каждое движение давалось с трудом, она подошла к двери и положила ладонь на холодную ручку. На секунду ей захотелось распахнуть дверь, выбежать на улицу, добежать до старой ели, найти Семёна и сказать ему всё: про Кехно, про страх, про то, как невыносимо тяжело, и про то, как ей больно. Но она опустила руку. Ещё не время. Сначала нужно научиться держать эту тишину внутри и не позволять ей сломать себя.

Варя вернулась к кровати, легла, подтянула колени к груди. В комнате становилось темнее: сумерки стекали в окна, прятали углы, сглаживали очертания предметов. Варя смотрела в стену, слушала, как в доме тикают часы, как где‑то далеко лает собака, как ветер шевелит ветви за окном. Это были родные звуки, но сегодня они звучали как чужой, равнодушный мир.

— Я справлюсь, — тихо сказала она, скорее для того, чтобы услышать собственный голос, чем чтобы в это поверить. — Я должна справиться.

И, закрыв глаза, она попыталась представить, что Кехно всё ещё где‑то рядом, что его тишина — это не пустота, а защита. Слабая, хрупкая, но настоящая.